Год 1699 от Р.Х., глухие джунгли Центральной Америки, лучи солнца пронзают зеленую тьму, вязкий дурманящий запах гнили. Ягуары скользят как тени. Орхидеи в цвету. Меж корней копошатся птички и обезьянья мелюзга и галдят, как и положено птичкам и обезьяньей мелюзге. И в самом сердце джунглей, в малярийном забытье распахнулся Затерянный город: вдруг открываются пространства, залитые солнцем, заполненные тишиной. Пирамиды красного и белого известняка, площади, ступени, вытянутые как стрела улицы, везде усыпальницы богов и царей – великолепие вне места, вне времени. И наш бестрепетный герой, испанец, монах ордена иезуитов. На вид такой, каким и должен быть священник-испанец: глаза, как темные изюминки, но в глазах искорки, которых обычно нет у служителей святой инквизиции. Он в черном облачении, в черных ботинках , черное распятие на груди, небольшого роста, или, лучше сказать, коренастый, кожа оливковая, давно не брит. Странник осторожно пробирается сквозь джунгли, приближается к Затерянному городу, и тут его маленькие глазки расширяются от удивления. Из глубин одежды он достает кусок кожи, разворачивает и погружается в изучение замысловатого чертежа, выполненного красным и синим цветом. Все ясно. Монах быстро идет к стене, на которой изображены свирепые чудища. Они так ужасны, что даже лианы и орхидеи предпочитают держаться подальше. Теперь вдоль стены: десять метров, двадцать, тридцать – до Ворот Ягуаров. Перед ним возносится сооружение красного известняка, увенчанное нефритовым перекрытием с барельефом, на котором два разъяренных ягуара стоят друг против друга на задних лапах, ощерив пасти, выпустив позолоченные когти и сверкая позолоченными глазами. А никаких ворот-то и нет, ни полусгнивших створок, ни ржавых засовов – ничего.Только легкое голубое мерцание колышется в проеме, и за ним угадывается волшебный город. Чутким слухом путник улавливает, что световая завеса потрескивает, жужжит, звенит. Какой-то мусор у подножия ворот, обгорелые мошки и жучки, пара обуглившихся птичек. А там что? Черное такое... колышется, тянет когтистую лапу в голубое сияние... Путешественник отводит глаза. Нет, ничего, просто мертвая обезьянка. Он рассматривает иероглифы, бегущие по стене у ворот и находит рисунок божества в виде попугая, то ли снимающего голову преступнику, то ли удобряющего пальму – понимай как знаешь. В клюве попугая - едва заметная прорезь. Иезуит внимательно разглядывает ее и достает из кожаного кошелька на поясе маленькую штучку, золотой ключик необычной формы. И как же он только разобыл этот ключик, как узнал о нем? Может, откопал в монастырской библиотеке давно забытый фолиант и наткнулся на полуистлевшую легенду? А затем отправился в Новый Свет, бродил, разгадывая намеки, открывая смутные следы, преодолевая невообразимые опасности? Нам, читатель, остается лишь гадать. Затаив дыхание, монах вставляет ключик в божественный клюв попугая. Тут же раздается пронзительный звук, и гость понимает, что кто-то ожидает его появления... или ожидают. Завеса голубого света вздрагивает и на мгновение гаснет, и тут наш герой проскальзывает внутрь, и делает это быстро и ловко, несмотря на свои длинные одежды. Вот он ступил на плиты мостовой, и мерцание вновь разливается в проеме у него за спиной, и только вспышка, только слабый треск – все, что осталось от безрассудного комара, который последовал было за странником себе на погибель. Испанец облегченно вздыхает. Всё. Он в Затерянном городе. Теперь таинственные знаки направляют его дальше и приводят в тенистый внутренний двор с фонтаном, каменным столом и каменными скамьями. Путник садится. На столе исписанный пергамент. Гость с любопытством наклоняется к рукописи. Под сводами возникает тень. Он поднимает голову и видит индейца-майя, словно пришедшего из тьмы веков. Индеец тоже выглядит так, как и должен выглядеть древний майя: головной убор из перьев, бедра обмотаны шкурой ягуара, блестящие черные волосы челкой падают на лоб, нос крючком и высокие скулы. Грустная усмешка, как и положено представителю великого царства, канувшего в бездну времени. Что же будет? Неужели пробил час бестрепетного героя, испанца, монаха-иезуита? Отнюдь. Майя улыбается, то есть кривит губы, как будто съел кислятину, кланяется и спрашивает: - Чем моглу служить Сыну Неба? Гость уже снова разглядывает рукопись. - Ну, скажем, большая Маргарита будет весьма кстати. Со льдом, и с солью. И сделай две порции. Ко мне придут. - Хорошо, - кивает майя и бесшумно исчезает. Эх, люблю я такие минуты! Душа поет, когда невероятное входит в клинч с действительностью. Воображаю недоумение почтенной публики, попавшей в эдакий театр абсурда. А знаешь, приятель, как я уцелел на этой работенке, год за годом беспрекословно выполняя задания одно паршивее другого? Потому что у меня есть чувство юмора. Да. А выбора нет.