Время – год 1699 от Рождества Христова, место – Южная Америка. Непроходимые джунгли, зеленоватые тени, косые лучи света, сильный, удушливый запах. Ягуары рыщут в поисках добычи. Орхидеи в цвету. Птички и обезьянки беспрерывно издают соответствующие звуки на заднем плане. Потерянный город встает из джунглей: внезапное царство света и тишины посреди всего этого малярийного сумрака. Пирамиды, облицованные красной и белой штукатуркой. Лестницы и дворики; улицы, ровные, словно сделанные под шаблон. Даже ровнее. Подлинно впечатляющая архитектура, появляющаяся из ниоткуда. Изображения богов и правителей повсюду. А вот и наш герой, бесстрашный испанский иезуит. Вы его ни с кем не спутаете. У него черные глазки-изюминки; предполагается, такие должны быть у всех испанских священников, но в них тот хитрый огонек, какого обычно не увидишь в глазах мастеров инквизиции. На нем черная сутана, сапоги, распятие; он низкого роста – ладно, скажем «невысокий», кожа оливкового цвета. Давно не брился. Он осторожно пробирается сквозь джунгли, и его проницательные глазки расширяются, когда он обозревает Потерянный город. Откуда-то из сутаны он достает сложенный кусок пергамента, разворачивает и изучает сложный рисунок, выполненный красными и голубыми чернилами. Сориентировавшись, он быстро направляется к стене, украшенной скалящимися гипсовыми чудовищами, чья ужасающая ярость не дает, кажется, даже лианам и орхидеям обвиться вокруг них. И он идет вдоль стены: десять метров, двадцать метров, тридцать, и наконец выходит к Воротам Ягуара. Это величественный, нависающий мегалит из красного гипса, увенчанный архитравом из зеленого камня, где два ягуара вырезаны в барельефе, стоящие на задних лапах, готовые к бою, глаза и когти выложены золотом. И более того: здесь нет никаких настоящих ворот, никаких проржавевших железных брусьев, что вы. Вместо этого там мерцает толстая волна голубоватого света, чуть затмевая открывающийся за ним вид на сказочный город. И если у вас хороший слух (как у испанского иезуита), вы сможете различить слабое гудение, которое издает голубоватый свет, жужжа и потрескивая. А что это за отвратительные кучки под воротами? Множество спекшихся жуков и одна-две обожженных птицы, и - о боже, испанский иезуит даже помыслить не желает, чем может быть вон та почерневшая и скрюченная штука, чья лапа с обнажившимися костями выдается в голубом свете. Пусть это будет дохлая обезьяна, только и всего. Разглядывая деталь пиктографической надписи, располагающейся по одной стороне арки ворот, иезуит находит, что искал: крошечную черную щель на лице божества-попугая, который, в зависимости от того, насколько хорошо вы разбираетесь в пиктографии, то ли обезглавливает пленника, то ли оплодотворяет банановую пальму. Подробно ее рассмотрев, иезуит тянет руку к небольшому кожаному кошельку на поясе. Он вынимает артефакт, золотой ключ странной формы. Как иезуиту достался этот ключ? Вычитал ли он легенду о его существовании в каком-нибудь давно позабытом фолианте, плесневеющем в библиотеках Эскориала? Или он выследил его в Новом Свете, ступая по давно скрытым тропам, преодолевая неописуемые опасности? Любая догадка будет уместна. Затаив дыхание, он вставляет ключ в щель в клюве попугая. Раздается пронзительный резкий визг, и испанский иезуит понимает, не спрашивая, что о его присутствии кто-то предупрежден. Может быть, даже не один человек. Голубой свет на секунду гаснет и мигает. Воспользовавшись этой возможностью, испанский иезуит проскакивает сквозь проем ворот, двигаясь на удивление быстро для мужчины в длинной сутане. Свет вспыхивает, как только он касается мостовой по ту сторону, и комара, вознамерившегося пробраться внутрь за иезуитом, настигает мучительная, хотя и не безвременная, гибель в фейерверке искр. Испанский иезуит вздыхает с облегчением. Ему позволено войти в Потерянный город. Он бредет через это внушительное нагромождение загадочных конструкций и разыскивает затененный дворик с фонтаном, рассеивающим брызги. Здесь столы и стулья вытесаны из камня. Он усаживается. На столе – плотный лист пергамента с каллиграфическими письменами. Он наклоняется и с интересом вглядывается в написанное. Тень падает сквозь арку, иезуит поднимает глаза и видит древнего майя. И снова, этого парня вы распознаете сразу. Головной убор с перьями, юбка из шкуры ягуара, длинные, блестящие черные волосы, гладко уложенные. Крючковатый нос и высокие скулы. Грустное и презрительное выражение лица, приличествующее подданному давно исчезнувшей империи. Неужто испанскому иезуиту крышка? Нет, ибо древний майя кланяется, так что его зеленые плюмажи колыхаются и подаются вперед, и осведомляется: - Чем услужить я могу сыну неба? Иезуит опускает взгляд на пергамент. - Что ж, пожалуй, Маргариту Гранде. Со льдом, и соли по краешку. Два коктейля. Я ожидаю друга. - Хорошо, - отвечает древний майя, и бесшумно удаляется. Знаешь, я обожаю такие моменты. Я просто наслаждаюсь, наблюдая, как иллюзия жестоко вторгается в реальность. Я представляю, какое потрясение испытывает воображаемый зритель, полагающий, будто он попал в английскую комедийную постановку. Хочешь спросить, почему я выжил на этой службе, год за годом, одно гребаное задание за другим, и все сам? Потому что обладаю обостренным чувством смешного. А еще потому, что выбора у меня нет.