Год тысяча шестьсот девяносто девятый. Южная Америка. Дремучие джунгли, зеленые тени, проколотые косыми солнечными лучами, густые ароматы перезрелых фруктов. Ягуары, выслеживающие добычу. Цветущие орхидеи. Ревущие вдалеке обезьяны. Пичуги, выводящие длинные трели. Вот он – Потерянный Город – внезапные акры света и тишины, пронзившие сердце джунглей. Красно-белые пирамиды, выросшие в центре малярийного царства. Ступени, дворы, улицы – все прямое. Прямое, как полет стрелы. Воистину впечатляющая архитектура, возникшая, словно из ниоткуда. Казалось, что это Древние Боги когда-то врезали город в самые джунгли. А вот и наш герой - отважный Испанский Иезуит. Вы не спутаете его ни с кем другим. Его глаза – маленькие черные изюминки – именно такие, какие можно ожидать увидеть у испанских священников, разве что в глазах Иезуита мерцает огонек добродушия, обычно отсутствующий у других мастеров Инквизиции. На вид он низенький (впрочем, скажем пожалуй, умеренного роста), с лицом оливкового цвета, густо поросшим щетиной. Облаченный в черную рясу, в высоких ботинках, с распятием на груди - он осторожно ступает через джунгли. Его глаза чуть расширяются, едва он замечает Потерянный Город. Откуда-то из глубин рясы он достает свернутый лоскуток овечьей кожи, разворачивает его, всматриваясь в сложный, рисованный красными и синими чернилами чертеж. Сориентировавшись, Иезуит спешно подходит к стене, украшенной алебастровыми монстрами, яростный взгляд которых, казалось, сдерживает лианы и орхидеи от наступления внутрь города. Он идет по периметру – десять метров, двадцать, тридцать – пока, наконец, не выходит к Вратам Ягуара. Высокий величественный обелиск из красного алебастра, увенчанный нефритовой перемычкой, с барельефом, на котором пара диких ягуаров, встав на задние лапы, растопырила в боевой позе золотые когти. И более ничего: нет ни ворот, преграждающих путь, ни проржавевшей железной решетки. Проем в воротах заполнен сплошной стеной мелко дрожащего голубого света, слегка искажающей простершийся за ней город. Если ваш слух достаточно хорош (как, например, слух Испанского Иезуита), то можно ощутить гул, источаемый голубым светом - легкий, трескучий, жужжащий. А что внизу, в маленьких неприглядных кучках у основания Врат? Множество обугленных жуков, пара птиц и – уф, Испанский Иезуит не хотел даже думать о почерневшем скрюченном теле – некто, оголенными до костей пальцами, тянущийся к голубому свечению. Возможно, это всего лишь мертвая обезьянка, хотя… Вглядываясь в пиктографические письмена, выдолбленные на одной из сторон прохода, Иезуит, наконец, примечает искомое: крошечный темный проем на лице бога-попугая, обезглавливающего преступника (или удобряющего заросли бананов – понимание зависит лишь от вашего знания пиктограмм). Итак, внимательно разглядев отверстие, Иезуит раскрывает привязанный к поясу кожаный мешочек и достает артефакт – золотой ключ, совсем на ключ непохожий. Как он его нашел? Прочитал ли о его мифическом существовании в полуистлевшем фолианте, затерянном в недрах библиотеки Эскориала. Проследил ли его ускользающий путь через весь Новый Свет, преодолевая неописуемые опасности? Ваши догадки также хороши, как и мои. Задержав дыхание, Иезуит вставляет ключ в проем в носу бога-попугая. Спустя мгновение раздается пронзительный визг, и Испанский Иезуит понимает – ему не надо об этом рассказывать – что теперь о его присутствии кто-то знает. Кто-то, быть может, даже не один. Голубое свечение вздрагивает, меркнет на секунду-другую, и Испанский Иезуит, прочувствовав свой шанс, прыгает через Врата, двигаясь на удивление резво для человека облаченного в длинную рясу. Едва он приземляется на тротуар, как всплеском голубых искр возвращается на прежнее место преграда. Одинокий москит, решивший последовать за Испанским Иезуитом, встречает ужасную, хотя и не слишком преждевременную смерть. Иезуит вздыхает с облегчением, наконец, получая доступ в Потерянный Город. Обходя ошеломляющие нагромождения таинственных зданий, он вскоре натыкается на затененный дворик с журчащим фонтанчиком посередине. Вокруг расположились вырезанные из камня столы и стулья. Заметив на одном из столов исписанный листок пергамента, Иезуит садится и с интересом склоняется над бумагой. И в этот момент под сводчатым проходом возникает длинная тень. Приподняв голову, Иезуит примечает Древнего Майя. И вновь, перед нами человек, которого сложно не узнать. Оперенный головной убор, набедренная повязка из кожи ягуара, смолянисто-черные, завитые у плеч волосы. Крючковатый нос, высокие скулы. Ухмылка, достойная члена давно исчезнувшей империи, печально застывшая на лице. Неужто это конец Испанского Иезуита? Видимо, нет: Древний Майя наклоняется, так, что плюмаж изумрудным веером раскрывается перед его лицом. – Как могу я служить Сыну Небес? – вопрошает он. Иезуит вновь склоняется над пергаментом. – Пожалуй, Маргарита сойдет. Со льдом и солью, ладно? Две порции. Я жду друга. – Хорошо, – отвечает Древний Майя, бесшумно ускользая прочь. Боже, как я люблю такие моменты. Я воистину наслаждаюсь, наблюдая, как иллюзия вступает в резкий контраст с реальностью. Я представляю шок воображаемого зрителя, который должно быть считает, будто попал в зарисовку британской комедии. Знаете, как я выжил на этой работе, год за годом, одно паршивое задание за другим, безо всяких советов и подсказок? Лишь потому, что есть у меня острое чутье нелепости. И еще потому, что у меня не было выбора.