Год – 1699 от Рождества Христова, место – Южная Америка: непроходимые джунгли, зеленые тени, косые полосы солнечного света, тяжелый, бьющий в нос запах растений и перезрелых, лопнувших плодов. Рыщут ягуары. Орхидеи в цвету. И несмолкающий гомон мелких птичек и обезьян. И вот посреди джунглей встает Затерянный Город: внезапно среди малярийного мрака возникают целые акры солнца и тишины. Красно-белые алебастровые пирамиды. Лестницы, внутренние дворы, улицы, безукоризненно прямые, как начерченные по шаблону. Даже прямее. Впечатляющая архитектура посреди пустыни. Повсюду барельефы богов и царей. А вот и наш неустрашимый герой. Иезуит-испанец, в этом невозможно ошибиться. У него те самые маленькие черные глазки-изюминки испанского святоши, но с огоньком, какой нечасто увидишь у инквизитора. Он в черной сутане, башмаках и с распятием; он коротышка – ну, скажем, небольшого роста – и оливково смуглый. Давно не брит. Испанец осторожно пробирается через джунгли и вдруг широко раскрывает проницательные глазки, заметив Затерянный Город. Откуда-то из глубин сутаны он извлекает квадратик сложенного пергамента, разворачивает его и углубляется в план, нарисованный красными и синими чернилами. Вот он, похоже, сориентировался и быстро направляется к стене, украшенной свирепыми гипсовыми чудовищами, чья ужасающая ярость, кажется, удерживает на расстоянии даже лианы и орхидеи. Затем он движется по периметру: десять метров, двадцать метров, тридцать, и наконец подходит к Вратам Ягуара. Это величественно вздымающееся громадное сооружение из красного гипса, увенчанное зеленой каменной перемычкой, на которой высечены два ягуара, вставшие на задние лапы и рвущиеся в бой. Их глаза и когти инкрустированы золотом. Ага, да тут еще кое-что: в этих воротах нет никаких дверей, никаких ржавых железных засовов, нет-нет, ничего подобного. Вместо этого – сплошная стена голубого мерцающего света, слегка искажающая перспективу виднеющегося за ней сказочного города. Если у вас тонкий слух, каким обладает испанец, вы можете уловить, что волны голубого света издают глухой шум, потрескивают, гудят. А что это за мерзкие кучки около ворот? Тут полно горелых жуков, пара подгоревших птиц и – о, ужас! – смельчаку не хочется даже думать, что там за обуглившееся, искореженное создание, протягивающее костлявую клешню к голубому свету. Впрочем, может быть, это всего-навсего мертвая обезьяна. Внимательно вглядевшись в пиктограмму, начертанную на одной стороне ворот, иезуит находит то, что искал: крошечную черную щель на лице божества-попугая, то ли обезглавливающего пленника, то ли удобряющего банановое дерево, смотря по тому, насколько хорошо вы знаете пиктографию. Хорошенько рассмотрев ее, иезуит запускает руку в кожаный мешочек на поясе и достает какой-то старинный предмет, золотой ключ, странный и на ключ непохожий. Как попал к нему этот ключ? Вычитал ли он о гипотетическом существовании этого ключа в одном из забытых томов, покрывающихся плесенью в библиотеках Эскуриала? Или искал его в Новом Свете, идя по неясному, теряющемуся следу назло немыслимым опасностям? Любая догадка хороша. Задержав дыхание, он вставляет ключ в прорезь на клюве попугая-божества. Сейчас же раздается резкий, пронзительный звук, и иезуит без слов понимает, что кто-то предупрежден о его присутствии. Возможно, этот кто-то не один. Голубой свет дрожит и на секунду исчезает. Не теряя времени, испанец ныряет в проем ворот, двигаясь весьма проворно для человека в длинной сутане. Не успевает он приземлиться по ту сторону, как голубой свет снова «включается», и москит, последовавший было за ним, находит ужасную, хоть и не безвременную, смерть в снопе искр. У нашего героя вырывается вздох облегчения. Он пробрался-таки в Затерянный Город. В этом пугающем скоплении зданий, подчиняющемся какой-то неведомой схеме, он находит затененный дворик, где журчит фонтан. Здесь столы и сидения, высеченные из камня. Он садится. На столе лежит твердый лист пергамента, исписанный каллиграфическим почерком. Наклонившись, испанец с интересом всматривается в него. На арку ложится тень, он поднимает голову и видит древнего индейца Майя. Его тоже сразу узнаешь. Головной убор из перьев, юбка из шкуры ягуара, черные волосы с шелковистым отливом пострижены в кружок. Крючковатый нос и высокие скулы. Выражение лица грустное и насмешливое, как раз для представителя давно исчезнувшей империи. Нашему иезуиту конец? Нет, древний Майя низко кланяется, так что зеленые перья его убора загибаются вперед, и вопрошает: - Чем могу служить Сыну Неба? Испанец бросает взгляд на пергамент. - Гм, Маргарита Гранде звучит неплохо. Со льдом и солью, окей? Приготовьте два коктейля. Я жду друга. - Окей, - отвечает древний Майя и неслышно скользит прочь. Вот такие моменты я обожаю. Здорово смотреть, как фантазия резко сталкивается с реальностью. Воображаю, как был бы шокирован случайный зритель, которому показалось бы, что он попал в английский водевиль. Знаешь, почему я выдержал на этой работе, год за годом, одно паршивое задание за другим, и не с кем даже посоветоваться? Потому что я во всем могу увидеть смешную сторону. И потому что у меня нет выбора.