Фелисити Степлс слушала, как окружной прокурор убеждает её, что она совершает ошибку. Разобрать его слова было трудно — мешало громкое тиканье часов.

— То, на что вы намекаете, просто не соответствует действительности, — говорил Том Дэниелс.
С каждым разговором его мнение о Фелисити, похоже, падало всё ниже.

— Я ни на что не намекаю, — ответила она. — Я лишь задаю вопросы.

— Ради Бога... — Он произнёс это точно так же, как на теледебатах, когда уходил от неудобных тем: «Ради Бога» и лёгкое движение бровей, показывающее смесь раздражения и снисходительности. Дэниелсу было около сорока пяти, его загар выглядел подозрительно свежим, а лицо умело выражало любую эмоцию. — Сколько времени вы уже потратили на этот материал? Сомневаюсь, что Брэндон считает это разумной тратой ресурсов.

Брэндон Аберман был главным редактором газеты. Фелисити пропустила колкость мимо ушей: во-первых, это был отвлекающий манёвр, а во-вторых — да, Брэндон предпочёл бы, чтобы она занималась чем-нибудь другим. В идеале — какими-нибудь постельными скандалами.

— Молодой человек из влиятельной семьи избегает тюрьмы, несмотря на превеликое множество улик...

— Превеликое! — перебил ее Дэниелс. — Прямо как в дипломе по античной драме. Будь вы ближе к суровой правде следствия, то поняли бы: в имеющихся обстоятельствах мы заключили лучшую сделку из возможных.

— Под «обстоятельствами» вы имеете в виду знакомство семьи с мэром?

— Фелисити Степлс... — произнёс он тоном разочарованного отца. «Фелисити, иди-ка сюда. Это ты устроила здесь бардак?» — Как жаль, что вы растрачиваете свои способности, пытаясь поймать окружного прокурора на слове.

Редакция представляла собой огромное открытое пространство с тёмными столами, теснящимися под мерцающими экранами телевизоров. Стол Фелисити находился у лифтов, прямо под часами. По бокам — другие стеклянные кабинки с жалюзи, а впереди, за пустующим уже полгода столом, сияли два огромных окна, сквозь которые виднелись лоскутки неба в обрамлении небоскрёбов. Между окнами висела доска объявлений, и рядом с ней сейчас стояла с кофе в руке Мелинда Гейнс, политический обозреватель. Она отхлебнула кофе, разглядывая вакансию «менеджера соцсетей». Фелисити знала это объявление наизусть, поскольку сама прочитала уже несколько раз. И каждый раз эта работа казалась ей бессмысленной и низкооплачиваемой, предательством всего, во что она верит и ради чего училась. Но зато через год эта должность точно ещё будет существовать, в отличие от нынешней. Вызывала ужас одна лишь мысль о том, что Мелинда Гейнс — та самая, что в огромной серии статей разоблачила трёх коррумпированных судей, — теперь рассматривает должность «менеджера соцсетей». Это значит, журналистика умерла и некролог уже вывешен — прямо здесь, на доске объявлений.

— Меня вполне устраивает, как я применяю свои способности, Том, — сказала Фелисити. Она не хотела препираться. Её целью было успокоить его, чтобы потом разнести в пух и прах на страницах газеты. Ей всего тридцать три. Впереди целая жизнь. — Это правда, что вы лично встречались с Хэммондами накануне снятия обвинений?

— Надо посмотреть в ежедневнике.

Вид на Мелинду Гейнс, размышляющую о крахе журналистики, закрыл долговязый стажёр Тодд в круглых очках. Он взволнованно размахивал жёлтым листком.

— У меня тут убийство!

Фелисити отмахнулась от него. Она не занималась убийствами. Её темы — городская политика, светская хроника, иногда смерти от употребления «непроверенных препаратов». Не убийства.

— Но вы же знакомы с Хэммондами? Встречались на мероприятиях?

— Могу уточнить и прислать вам эти данные.

Конечно, он не пришлет. Он ответил на звонок лишь затем, чтобы лишить её коронной фразы «Окружной прокурор Том Дэниелс отказался давать комментарии». Он тянет время, пока пресса не переключится на что-то другое, и тогда все забудут историю Джеймса Хэммонда, привлекательного студента, чьё многообещающее будущее едва не омрачилось из-за нападения на девушку, которая посмеялась над ним на вечеринке.

Тодд влез в поле зрения, настойчиво тыча листком.
— Может, возьмёшь убийство?