Макс Бэрри
«22 убийства Мэдисон Мэй»

Из телефонной трубки доносился голос окружного прокурора. Он доказывал ей, что она неправа. Из-за тиканья часов его было плохо слышно.

– Ваши измышления просто ошибочны, – говорил окружной прокурор. Это был главный прокурор штата, звали его Том Дэниелс. Он и Фелисити уже неоднократно общались, и, казалось, после каждой встречи он думал о ней все хуже и хуже.

– Я ничего не измышляю, – отвечала она. – я только задаю вопросы.

– Позвольте. – Она видела, как он проделывает это на телевидении, когда у него требуют ответ на неудобный вопрос. “Позвольте” и сразу переводит разговор на другую тему. Нахмурит лоб, будто ему от вопроса одновременно и смешно, и больно. Дэниелсу было лет сорок пять; он отличался загаром несколько сомнительного происхождения и изумительно выразительным лицом. – Как давно вы занимаетесь этим делом? Мне что-то не верится, что Брэндон одобряет то, на что вы тратите свое время.

Он имел в виду Брэндона Эйбермана, главного редактора газеты. Фелисити оставила колкость без ответа, ибо, во-первых, раскусила отвлекающий маневр, а во-вторых, Брэндон действительно предпочел бы, что бы она занялась чем-нибудь другим, желательно связанным с чужим грязным бельем.

– Молодой человек из семьи со связями не отсидел и дня, несмотря на неисчислимое количество улик…

– “Неисчислимое”, – перебил ее Дэниелс, – Очень рад, что вы нашли, где применить ваше филологическое образование. Будь вы лучше знакомы с судебными реалиями, вы бы понимали, что следствию приходится идти на компромисс и действовать с учетом обстоятельств.

– Вроде тех, что семья подсудимого на короткой ноге с мэром?

– Фелисити Стейплс, – сказал он тоном раздосадованного отца. Фелисити Стейплс, поди сюда. Это ты набезобразила? – я уверен, что вашим талантами есть лучшее применение, чем попытки поймать окружного прокурора на слове.

Редакция представляла собой огромный зал с темными столами, скученными под безмолвными, мерцающими без толку телеэкранами. Стол Фелисити стоял у входа, недалеко от лифтов, под настенными часами. Слева и справа простирались ряды наглухо закрытых жалюзи застекленных офисных кабинок, а впереди, за пропустовавшим полгода клочком этого офисного пейзажа, за двумя громадными окнами проблескивало обрамленное небоскребами небо. Между окнами располагалась доска объявлений, напротив которой со стаканчиком кофе в руках стояла Мелинда Гэйнс, политическая журналистка и колумнистка. Мелинда поднесла стаканчик к губам и медленно отпила. На доске висело хорошо знакомое Фелисити объявление о внутренней вакансии “менеджера по социальным сетям”. Она сама уже не раз его перечитывала. Каждый раз она приходила к выводу, что предлагаемая работа не имеет ничего общего ни с ее образованием, ни со стремлениями, ни с убеждениями, да и оплачивается хуже. Однако эту должность точно не упразднят через год, чего нельзя было сказать о ее собственной. При виде того, как Мелинда Гэйнс обдумывает за кофе это злосчастное предложение, брала оторопь, ведь ей уже сорок четыре года и у нее за плечами ворох разоблачительных статей о темных делишках трех городских судей. Если уж сама Гэйнс помышляет о стезе “менеджера по социальным сетям”, то будущее журналистики взвешено, измерено и признано легковесным. Роковые слова уже на стене, причем в самом прямом смысле слова.1

1 Отсылка к библейской легенде о Валтасаровом пире. На стене во время пира вавилонского царя Валтасара таинственная рука начертала слова «Мене́, мене́, теке́л, уфарси́н» (буквально означает иудо-арамейские меры веса «мина, мина, шекель и полмины», в церковнославянских текстах «мани́, Ѳеке́л, фа́рес»). Объяснение этого знамения вызвало затруднения у вавилонских мудрецов, однако их смог пояснить пророк Даниил: «Вот и значение слов: мене — исчислил Бог царство твоё и положил конец ему; Текел — ты взвешен на весах и найден очень лёгким; Перес — разделено царство твоё и дано Мидянам и Персам» (Дан. 5:26—28). В ту же ночь Валтасар был убит, и Вавилон перешёл под власть Персидской империи (Дан. 5:30).

– Насчет моих талантов, Том, можете не беспокоиться, меня вполне устраивает, как я их применяю, – парировала Фелисити, не желая препираться с Дэниелсом. Она рассчитывала усыпить его бдительность, а потом разнести в печати. Ей всего тридцать три. Жизнь только начинается. – Это правда, что за ночь до суда, где вы сняли с подсудимого все обвинения, вы лично встретились с Хэммондами?

– Мне нужно свериться с ежедневником.

Фелисити могла бы еще долго наблюдать, как Мелинда размышляет о будущем журналистики, но в поле ее зрения, размахивая желтой бумажкой для заметок, ворвалась долговязая фигура практиканта Тодда. На лице у него были круглые очки и озабоченное выражение.

– У меня убийство.

Фелисити отмахнулась от него. Убийства – не ее специальность. Ее специальность – городская политика, образ жизни, иногда статейки про людей, насмерть отравившихся чем-то, что и есть-то не следовало, но не убийства.

– Но в свое время вы с ними все-таки встречались? Неофициально?

– Если хотите, я выясню и вам сообщу.

Ничего он не сообщит. На звонок он ответил лишь для проформы. Когда готовили последнюю статью, окружной прокурор Том Дэниелс не отозвался ни на одну просьбу дать комментарий, а теперь будет заговаривать ей зубы, пока не подоспеет новая сенсация и все забудут о на редкость мягком приговоре Джеймсу Хэммонду, смазливому студентику, чье заманчивое будущее чуть было не омрачилось судимостью за нападение на девушку, посмевшую посмеяться над ним на вечеринке.

– Можешь заняться убийством? – настойчиво стараясь попасть ей на глаза, спросил Тодд.