Голос в динамике был настойчив, но сквозь бой настенных часов Фелисити Стейплс разобрала лишь что-то о «серьезной ошибке».
— Ваши намёки лишены оснований. — Ее собеседник, Том Дэниелс, занимал пост окружного прокурора. Они созванивались не в первый раз, и Фелисити чувствовала, что с каждым разговором теряет его уважение.
— Я не намекаю. Просто уточняю.
— Прошу вас... — Знакомый прием: так он уклонялся от острых тем в своих эфирах. Усталое «прошу вас» — а потом уход в сторону. И фирменная мимика: легкая складка между бровей, на лице — печаль и недоумение от чужой бестактности. Дэниэлс был рожден для камер: чуть за сорок, выразительное лицо, всесезонный идеальный загар. — И давно вы копаетесь в этой истории? Не могу поверить, что Брэндон не нашёл вам дела получше.
Она проигнорировала выпад: это была попытка сменить тему. А кроме того, Брэндон Аберманн, её главный редактор, и правда предпочел бы занять ее чем-нибудь другим, например репортажем о клопах в отеле.
— Молодой человек из влиятельной семьи выходит сухим из воды, несмотря на неоспоримые доказательства…
— «Неоспоримые», — хмыкнул Дэниелс. — Рад, что журналист ещё не вытеснил из вас филолога. Даже поверхностное знакомство с правовой системой позволяет понять: наилучшие решения следует искать в рамках заданных обстоятельств.
— Под обстоятельствами имеется в виду связь семьи с мэром?
— Фелисити Стейплс, — произнес он тоном взрослого, поймавшего ребенка на шалости. — Выуживать сомнительные сенсации из бесед с окружным прокурором — недостойное занятие. Пожалейте свой талант.


Новостная редакция представляла собой просторный зал, беспорядочно заставленный офисными столами. Над ними мерцали беззвучные экраны с бешено сменяющимися немыми кадрами. Фелисити сидела ближе к лифтам, под настенными часами. По бокам от ее стола тянулись стеклянные кабинеты с опущенными жалюзи, а в глубине, за рядами пустующих столов, — два окна демонстрировали небо в обрамлении бетонных высоток. Между ними, у доски объявлений, стояла Мелинда Гейнс, политический обозреватель и колумнист. Она задумчиво потягивала офисный кофе, не сводя взгляда с доски.
Там — Фелисити точно знала— висела внутренняя вакансия менеджера по соцсетям, перед которой она и сама нередко останавливалась. Однако всегда приходила к выводу, что та не соответствует ее образованию, стремлениям и жизненным принципам, не говоря уже о зарплате. Зато менеджера не сократят через год — в отличие от нее самой. Смотреть, как сорокачетырёхлетняя Мелинда, автор громких публикаций о коррупции, стоивших места трем городским судьям, изучает эту вакансию, было почти невыносимо. Журналистика умирала. И ее смертный приговор висел здесь, на доске.


— Я вполне довольна тем, как использую свой талант. Спасибо, Том, — сказала Фелисити. Затевать перепалку не хотелось. Пусть чувствует себя в безопасности: тем легче будет уничтожить его в завтрашнем номере. В конце концов, ей лишь тридцать три — вся жизнь впереди. — Правда ли, что вы встречались с Хаммондами накануне снятия обвинений?
— Надо посмотреть в ежедневнике.


Мелинду, застывшую у доски, заслонил долговязый взлохмаченный Тодд — редакционный стажёр. Он размахивал каким-то жёлтым листком.
— Убийство, — выпалил Тодд.
Фелисити отмахнулась. Не её тема. Городская политика, образ жизни, происшествия вроде смертельных пищевых отравлений — пожалуйста. Но не криминал.


Она вернулась к разговору.
— Так вы встречались с ними? Лично?
— Уточню и проинформирую вас, если хотите.
Проинформирует, как же. Он и ответил только затем, чтобы в завтрашней газете не появилось: «Прокурор Том Дэниелс не дал комментариев к моменту публикации». Теперь будет тянуть время, пока все не забудут о подозрительно мягком приговоре Джеймсу Хаммонду, обаятельному студенту, едва не испортившему карьеру нападением на девушку, высмеявшую его на вечеринке.


— Убийство возьмешь? — Тодд всё ещё стоял рядом, заглядывая ей в глаза