Из динамика неслись упрёки в «недопустимой ошибке», но сквозь удары настенных часов Фелисити Стейплс едва улавливала их смысл.
— Ваши обвинения беспочвенны, — говорил её собеседник, окружной прокурор Том Дэниэлс. Он созванивался с ней далеко не впервые, и с каждым разом тон его становился всё резче и холоднее.
— Я не обвиняю. Просто уточняю.
— Прошу вас... — В своих эфирах он отработал этот приём до блеска: мягкое «прошу вас» — и острая тема будто бы исчезала сама собой. Между бровями появлялась легкая складка, в глазах — усталая ирония человека, привыкшего к чужой глупости. Дэниэлсу шёл пятый десяток, и его выразительное, всегда чуть загорелое лицо умело отражало любые эмоции.
— Сколько вы уже возитесь с этим материалом? Диву даюсь, что Брэндон не нашёл вам дела поважнее!
На шпильку она не отреагировала. Это была попытка увильнуть от темы. К тому же Брэндон Аберманн, их главный редактор, и правда отправил бы её писать о чём-нибудь «поважнее» — например, о клопах в мотелях.
— Парень из влиятельной семьи уходит от ответственности, несмотря на очевидные улики…
— «Очевидные», — усмехнулся Дэниэлс. — Приятно удивлён, что ваш филфак ещё подаёт признаки жизни. Между тем и беглого знакомства с работой правовой системы достаточно, чтобы понять: поиск оптимальных решений всегда ограничен имеющимися обстоятельствами.
— Такими, как семейные связи с мэром?
— Фелисити Стейплс… — протянул он тоном отца, наставляющего непутёвого отпрыска. — Выуживать компромат из разговоров с окружным прокурором — не ваше амплуа. Найдите себе дело посолиднее.


Редакция представляла собой гигантский лабиринт из тёмных столов, над которым гнали новостные ленты огромные немые мониторы. Фелисити сидела у самого входа — у лифтов, под часами. По обе стороны от её стола тянулись стеклянные двери кабинетов с опущенными жалюзи, а прямо по курсу, за бесхозной офисной зоной, два окна открывали полоски неба в обрамлении бетонных высоток. В межоконной нише висела доска объявлений со знакомой вакансией менеджера по соцсетям. Фелисити не раз её изучала, но пришла к выводу, что та никак не соответствует её образованию, целям и принципам. Не говоря уже о зарплате. Разве что стабильность привлекала: должность менеджера, в отличие от её собственной, вряд ли сократят через год.
У доски потягивала кофе сорокачетырёхлетняя Мелинда Гейнс — известный политический обозреватель, автор громкой серии расследований, стоившей постов трём городским судьям. От одного вида задумчивой Мелинды становилось не по себе: уж если профи такого класса прикидывает, не податься ли в менеджеры, — конец журналистики явно не за горами. Он, можно сказать, объявлен и вывешен здесь, на доске.


Фелисити вернулась к разговору:
— Благодарю, Том. Меня всё устраивает.
Не стоило раздувать ссору. Пусть сейчас расслабится, а в завтрашнем номере она его в порошок сотрёт. Если что — в тридцать три жизнь ещё не окончена.
— Это правда, что вы встречались с Хаммондами до снятия обвинений?
— Надо проверить по ежедневнику.


В этот момент неподвижную Мелинду заслонил редакционный стажёр Тодд — долговязый, растрёпанный торопыга в круглых очках. Он с энтузиазмом размахивал каким-то листком.
— Убийство!
Фелисити только головой качнула. Не её тематика. Политика, культура, стиль жизни, скандалы вроде пищевых отравлений — пожалуйста. Убийства? Нет, увольте.


— Так вы встречались с Хаммондами?
— Проверю и сообщу. Если настаиваете.
Сообщит, как же. Он и на звонок ответил только для того, чтобы избежать формулировки «Том Дэниэлс не дал комментариев к моменту публикации». Теперь будет тянуть резину неделю, пока у всех не сотрётся из памяти до странности мягкое решение по делу Джеймса Хаммонда — красавчика-студента, карьера которого чуть не рухнула после нападения на девушку, высмеявшую его на вечеринке.


— Возьмёшь убийство? — Тодд по-прежнему стоял рядом, пытаясь перехватить её взгляд.