На том конце линии прокурор что-то говорил о «непозволительной ошибке», но бой настенных часов мешал Фелисити Стейплс расслышать его как следует.
— Ваши намеки абсолютно беспочвенны. — окружной прокурор Том Дэниэлс звонил ей не впервые, и с каждым разом его тон становился все холоднее.
— Я не намекаю. Просто уточняю.
— Прошу вас... — Этот медийный прием Фелисити помнила по его эфирам: «прошу вас», — и плавный уход от неудобной темы. Складка между бровей, в глазах — усталая ирония и немой вопрос: «Вы серьезно?». Дэниелс разменял пятый десяток, и его лицо, всегда чуть тронутое загаром, отличалось завидной выразительностью. — Сколько вы уже возитесь с этой историей? Неужто Брэндон не смог найти вам лучшего занятия?
Шпильку она проигнорировала — это был отвлекающий маневр. К тому же Брэндон Аберманн, их главный редактор, и впрямь не преминул бы переключить ее, скажем, на клопов в мотелях.
— Парень из привилегированной семьи избегает наказания, несмотря на изобилие улик...
— "Изобилие", — хмыкнул Дэниэлс. — Рад, что ваш филфак еще дает о себе знать. Между тем, и беглого взгляда на реальное правосудие достаточно, чтобы понять: поиск оптимальных решений всегда ограничен заданными обстоятельствами.
— Под которыми надо понимать связь семьи с мэром?
— Фелисити Стейплс… — Тон его стал назидательно-строгим— таким журят непутевых отпрысков. — Выуживать компромат из бесед с окружным прокурором— не ваш уровень. Найдите занятие поприличнее.

Редакция новостей размещалась в гигантском зале, беспорядочно заставленном офисными столами, над которыми огромные мониторы беззвучно гоняли новостные ленты. Фелисити сидела у лифтов, под настенными часами. По обе стороны от ее стола тянулись стеклянные офисы с задраенными жалюзи, а прямо по курсу, за бесхозной офисной зоной, два больших окна открывали вид на городское небо, зажатое между высотками. В простенке висела доска объявлений с внутренней вакансией менеджера по соцсетям. Фелисити знала ее наизусть — не раз прикидывала на себя, но отвергла: та совсем не вязалась с ее образованием, устремлениями и принципами. Вдобавок хуже оплачивалась. Единственный плюс— стабильность: ставка менеджера сохранится и через год, в отличие от ее собственной. Возле объявления, задумчиво прихлебывая кофе, стояла Мелинда Гейнс, политический обозреватель и колумнист. Фелисити стало не по себе: если сорокачетырехлетняя Мелинда, автор разгромных статей о коррупции, стоивших места трем городским судьям, подумывает о должности менеджера, журналистике настал конец. И его анонс вывешен здесь, на доске.

Фелисити вернулась к разговору.
— Благодарю за совет, Том. Меня все устраивает, — Не стоило раздувать ссору. Пусть расслабится, а завтра его потроха будут аккуратно разложены по абзацам. В конце концов, ей тридцать три: вся жизнь впереди. — Правда ли, что вы встречались с Хаммондами перед тем, как снять обвинения?
— Надо посмотреть ежедневник.

Застывшую у доски Мелинду Гейнс заслонил долговязый, суетливый очкарик Тодд, редакционный стажёр. Он в ажиотаже размахивал каким-то жёлтым листком.
— Убийство, — выпалил Тодд.
Фелисити отмахнулась. Не ее профиль. Городская политика, культура, пищевые отравления, — пожалуйста. Убийства—нет.
— Так вы встречались с Хаммондами?
— Посмотрю записи и сообщу. Если настаиваете.
Сообщит, как же. Он и ответил-то лишь для того, чтобы лишить ее репортаж закономерного финала: «Окружной прокурор Том Дэниелс не дал комментариев к моменту публикации». Теперь неделю будет кормить завтраками, а там никто и не вспомнит о подозрительно мягком решении по делу Джеймса Хаммонда — красавчика-студента, чью карьеру чуть не испортило нападение на девушку, высмеявшую его на вечеринке.

— Возьмёшь убийство? —Тодд еще вертелся у стола, пытаясь поймать ее взгляд.