Там, на пути от железнодорожной станции к паромной переправе, он и пообедал. Он сидел, пил кофе с куском вишнёвого пирога (на вишню был самый сезон) – и ждал Денницу-Дон.
Такую, как она, нельзя было не заметить, но только когда она приблизилась к его столику, он узнал её. Она выросла ещё на дюйм или два, и теперь даже без каблуков была выше большинства мужчин. Хотя дело было не только в этом. Она прошла через то, что изменило её манеру держаться, даже двигаться – и не к худшему. На смену жеребячьей резвости деревенской Дон 1932-го года пришло холодное самообладание, настороженное, но не пугливое.
Оба знали, что всяких обниманий или каких-то ещё выражений взаимной радости не будет. Так много могло быть объяснений тому, что тридцатилетний холостяк-инженер беседует с девушкой, на вид старшеклассницей. Легенда, которую они использовали в Индиане – что она его деревенская кузина и приехала на пару дней в город – здесь не пройдёт. И о той правде, что он совершенно не интересуется женщинами, не стоит говорить даже здесь, в Сан-Франциско. Он встал, чтобы пожать ей руку, жестом предложил ей сесть напротив. Если бы кто-то из сталелитейной компании увидел их тут и начал расспрашивать, то можно сказать, что он пригласил её для собеседования на место секретарши.
– Денница-Дон мертва. – сказала она.
– Я видел заметку в газете. Из Северной Дакоты. Гадал, не о тебе ли.
На этих словах она приподняла бровь. Она училась владеть своим лицом так, чтобы говорить без слов.
– Как только они сообразили, что это не Бонни Паркер, то потеряли интерес. – добавил он.
Она кивнула и протянула руку к меню.
– Итак, как мне называть вас, юная леди?
– Ав... Орора. – Она споткнулась на первом слоге, не привыкнув произносить собственное имя.
– Твой отец называл тебя так, когда вы говорили между собой по-русски, – вспомнил он. – только произносил через "в", "Аврора". Значит, Орора. – (Она пожала плечом и усмехнулась.) – А я так и остался Бобом.
Подошедшая официантка выжидательно глядела на неё, и Боб воспользовался предлогом же. Тем летом в Вашингтоне он мог наблюдать её "раскрутку", как она это называла. Начав оборванкой, она натаскала и нашила столько приличных вещей, что её бы в них не выставили и из салона красоты. Она настолько продвинулась, что могла бы стать Золушкой на настоящем балу, с офицерами и светскими дамами. С тех пор она пережила несколько периодов взлётов и падений. Боб прикинул, что сейчас она где-то на полдороге к взлёту после очередного краха. Светившее в окно предполуденное солнце обнажало на её щеке густо припудренную полосу, скрывавшую нечто, что она не хотела показывать.
Выглядела она усталой и измотанной, старше своих лет. Но яйцами и рагу, которые она заказала, она хорошо подкрепится, если доест. Он хотел спросить, когда она нормально ела в последний раз, но подумал, что не стоит.
– Скрипка-то с тобой?
Это был довольно глупый вопрос, ведь при ней, кроме небольшого чемодана, ничего не было.
– Сгорела при пожаре. Оно и к лучшему.
– А ты всё-таки дочь своего отца... – уже произнося это, он скривился, почувствовав, что заденет за живое. Но она только глянула косо. Нужно было всё время напоминать себе, что ей только восемнадцать.
Она несколько раз оборачивалась в сторону кассы. Теперь Боб заметил, что она смотрела на газетную стойку.
– Я немного отстала от событий за эти последние недели. Ездила к своим. Там, где они живут, нет газет. Есть новости о Бонни и Клайде?
Он покачал головой.
– Боюсь, что соперники вытеснили банду Бэрроу с передовиц. Диллинджер бежал. Пулемёта Келли закрыли пожизненно. Скорее всего, он окончит свои дни в Алькатрасе.
– Это что?
На столе появилась еда. Боб заметил, что между движениями вилкой Аврора поощряла его говорить дальше, чтобы успевать жевать. Поэтому он изложил и новое устройство Алькатраса, и как с ним собираются поступить. Продолжил перечислением всего того, что случилось в Вашингтоне. Рассказал ей о контактах с международниками, которые он установил в здешних местах, большей частью по ту сторону залива, в Беркли.
Зашёл посетитель и сел за соседний столик. После этого Боб говорил только о проекте моста. Закончив с едой, а ей для этого не потребовалось много времени, Аврора не выказала никакого несогласия с тем, что он заплатил за её обед и затем купил ей билет на паром. Эти привилегии женственности были совершенно неизвестны прежней Деннице-Дон в голубых джинсах, но теперь она принимала их как должное.