Как-то вечером у Тома закололо в груди. Первый раз кольнуло в десять. Кольнуло резко, затяжно. Том аж скрючился, но боль все-таки отпустила. Второй раз — в полночь; к утру приступы повторялись каждые десять минут. Перфекция спала, и Том прекрасно понимал, что будить ее — дохлый номер. Он позвонил Амфибиану.
— Здорóво, — поприветствовал друга Том.
— Здорóво.
— А-а-ай! — протянул Том. Сердце пронзило острой болью.
— Что такое?
— Да боль в груди беспокоит.
— Резкая и затяжная?
— Угу.
— При этом частая?
— Угу!
— Слишком, полагаю?
— Не передохнуть и десяти минут.
— Вызову-ка тебе врача.
— Что со мной?
— Он врач от бога.
— Да скажи ты, наконец!
— Сердце твое разрывается.
Абросим Смертобор, знакомый врач Амфибиана, добрался до Тома за десять минут.
Руки у Абросима были крупные, пальцы — мясистые, с наливными, лоснящимися костяшками. Он достал из заднего кармана какую-то красную тряпчонку и вытер с лица пот.
— На сердце ты жалуешься?
— Я.
Абросим скинул с головы бейсболку. Накинул ее обратно. Вздернул брови.
— Времени и так в обрез...
Том отпрянул от двери.
— Кухня где?
Том провел врача через гостиную. Взгляд Абросима упал на кухонный стол.
— Крепкий? — спросил врач и, не дожидаясь ответа, навалился на край. Он опустился на колени и проверил крепления. — Сойдет, — заключил Абросим, убрал посуду и газеты и скомандовал:
— Раздевайся.
Том расстегнулся.
Врач направил к столу:
— На живот.
Том, уже обнаженный, забрался на столешницу. Щека прижалась к холодной клеенке.
Абросим вмиг натянул на правую руку медицинскую перчатку. Вставил палец в задний проход Тома. Тот охнул. Одно ловкое движение — и в груди раздался щелчок. Повинуясь приказу, Том лег на спину и увидел, что верх грудной клетки отошел, приподнялся, словно капот автомобиля. Абросим откинул «крышку» и подпер ее ребром под углом в сорок пять градусов. Закопошился внутри.
— Подружку представь, — потребовал врач.
— Жену, — поправил Том.
— По барабану, начни с фасада.
Том сосредоточился на лице Перфекции.
— Переходи к главному достоинству.
Том остановился на носе. Почувствовал, как ощупывается сердце. Учащенно задышал. Абросим поддел ладонь под орган. И только надавил, как оттуда струей брызнула кровь и угодила ему прямо в лицо.
— Видать, оно, — врач полез в карман, достал тряпчонку и вытерся.
— Оно? Что видать?
— Тебе когда в последний раз сердце прочищали?
— Никогда не прочищали.
— То-то и оно. Понадобится Стюард.
Стюард — габаритный инструмент; Абросим редко им пользовался и хранил его в кузове пикапа. Бросив голого пациента на столе, врач вышел.
Том прислушался: входная дверь открылась и закрылась. Абросим пропал на пятнадцать минут. Все это время Том пролежал на столе без одежды. Он вытягивал шею вбок и посматривал на то, как бьется сердце.
Вернулся Абросим и принес большой металлический ящик. Из него появился инструмент — длинный, острый, вылитый из тонкого листа нержавейки. Стюард собственной персоной. Врач взялся за него обеими руками.
— Вдохни полной грудью, — распорядился Абросим, — и вспомни ваш первый поцелуй.
В голове Тома всплыло прежнее жилье: жуткая подвальная квартира. Ничто так не вызывало отвращение, как пол на кухне. Весь линолеум — в следах от обуви и пропалинах от окурков. Он, некогда белый, посерел и всегда казался грязным.
Перфекция видеть не могла этот линолеум. В среду, — не прошло и недели с их первой романтической встречи, — она заявилась к парню с двумя банками голубой краски и малярными валиками.
— Я только за, — одобрил Том.
Пара приступила к покраске. Начали они с того места, где лежал ковер. Делали все лихорадочно, шиворот-навыворот: отступали на два-три шага и красили перед собой. Не успели и глазом моргнуть, как пятками уперлись в стену. Докрасились: загнали себя в угол. Том поднял глаза и увидел на лице Перфекции улыбку.
— Блин, и что теперь? — спросил он.
Девушка подарила ему идеальный поцелуй (перфекционистка все-таки).