Той ночью Тома накрыло. В десять грудь пробило так, что не разогнуться. Долго не отпускало, но обошлось. Через пару часов всё повторилось, а к утру накатывало уже каждые десять минут. Трогать спящую Супер было себе дороже, и Том позвонил Амфибии:
— Привет.
— Привет, — отозвался Амфибия.
— У меня… — Том охнул от боли.
— Что?
— В груди колет.
— Кольнет и подолгу тянет, так?
— Да.
— Приступы повторяются?
— Да!
— Всё чаще?
— Чуть не каждые пять минут сейчас.
— Я вызываю врача.
— Что у меня?
— Он супер, лучший в своём деле.
— Да скажи, что?
— Сердце у тебя рвётся, вот что, — выдал Амфибия.
Не прошло и десяти минут, как у дверей Тома стоял Панацей, врач Амфибии.
Руки у врача были крепкие, а пальцы сильные, с круглыми, как шарниры, костяшками. Он вытащил из заднего кармана красный лоскут, вытер лицо.
— Это ты с сердцем?
— Я.
Панацей снял бейсболку, нацепил козырьком назад и вздёрнул брови:
— Весь день тут проторчим или как?
Том посторонился.
— Кухня где? - спросил Панацей.
Том через гостиную провёл его на кухню, где тот сразу направился к кухонному столу.
— Выдержит? — Панацей налёг на угол столешницы, присел, осмотрел нижние крепления и заключил:
— Нормально.
Потом начал сгребать со стола газеты, остатки завтрака и велел:
— Всё скидывай.
Том стал расстегивать рубаху.
Панацей кивнул на стол:
— Ложись на живот.
Том голышом влез на столешницу. Пластик холодил щеку.
Панацей натянул резиновую перчатку и резко, так, что Том охнул, сунул палец ему в анус. Потом выдернул, и у Тома в груди что-то треснуло. Панацей перекатил его на спину, и оказалось, что грудина у Тома открыта, как автомобильный капот. Панацей зафиксировал её реберной костью и принялся копаться внутри.
— Думай о своей подружке, — велел он.
— О жене, — поправил Том.
— Без разницы, просто вспомни ее лицо.
Томом представил лицо Супер, Панацей скомандовал:
— Теперь вспомни, что у нее в лице лучше всего.
Том уставился на нос Супер, но замер, когда ладонь Панацея скользнула ему под сердце и слегка сжала. Струйка крови ударила Панацею в лицо.
— Ага, вроде нашёл, — пробормотал тот. Пошарил в заднем кармане, вытащил платок, вытерся.
— Ну? Что там?
— Тебе когда его чистили последний раз?
— Вообще ни разу.
— Оно и видно, — проворчал Панацей. — Похоже, без Стюарта не обойтись.
Стюартом звался длинный, тяжёлый инструмент, который Панацей без нужды не брал и держал в глубине багажника. Оставив Тома лежать на столе, он отправился за Стюартом. Хлопнула дверь.
Панацея не было минут пятнадцать. Том нагишом лежал на холодной столешнице. Прижав к плечу подбородок, он скосил глаза и наблюдал за трепыханиями собственного сердца.
Вернулся Панацей со здоровенным железным футляром. вытащил оттуда длинный, тонкий и острый инструмент из нержавейки, который приходилось держать обеими руками. Это и был Стюарт.
— Теперь вдохни поглубже, — велел Панацей, — и вспоминай, как первый раз её поцеловал.
Том представил убогий полуподвал, где когда-то обитал. Худшим в этой конуре был некогда белый кухонный линолеум, замызганный и прожжённый окурками: он вечно выглядел грязно-серым, как его ни отмывай.
Этого Супер стерпеть не могла и как-то в среду, дней через пять после первого свидания, явилась с двумя ведрами васильковой краски и малярными валиками.
— Классная идея, — оценил Том.
Работа закипела. Начали они оттуда, где линолеум смыкается с комнатным ковролином, и остервенело замазывали кусок за куском, периодически отступая на пару шагов. Так, сами того не заметив, они упёрлись в дальнюю стенку кухни. Малярный капкан захлопнулся.
— И что теперь? –Том исподлобья взглянул на улыбающуюся Супер.
Ответили ему поцелуем. Суперским, ясное дело.