Эндрю Кауфман

Все мои друзья – супергерои

Той ночью боли в груди измучили Тома. Всё началось около десяти вечера - жгучая и затяжная боль согнула пополам, но постепенно отпустила. Часа через два последовал второй приступ, к утру они повторялись каждые десять минут.

Безупречность спала, и Том знал, что не побеспокоит её. Он набрал Амфибию:

- Привет.

- Приветствую, – отозвался приятель.

В этот момент резкая боль пронзила сердце и Том охнул.

- Что случилось?

- В груди болит.

- Боль резкая и продолжительная?

- Да.

- Повторяется?

- Да!

- Промежутки уменьшаются?

- Уже меньше десяти минут.

- Посылаю за доктором.

- Что со мной?

- Он лучший в здешних краях.

- Скажи, что со мной!

- У тебя разрывается сердце, – объяснил Амфибий.

Амвросий, вызванный другом, уже через десять минут стоял у дверей Тома. Доктор с толстыми руками и крепкими пальцами с выступающими костяшками был слегка навеселе. Он достал из заднего кармана красный платок и промокнул лицо.

- Ты маешься сердцем? – уточнил док.

- Да.

Амвросий снял бейсболку, снова надел и приподнял бровь.

- Так и будем у порога стоять?

Том отступил.

- Веди на кухню, – предложил доктор.

Через гостиную Том проводил его на кухню. Глаза Амвросия остановились на кухонном столе.

- Прочный? – спросил гость, наваливаясь всем телом на угол. Потом опустился на колени и осмотрел крепления. – Пойдет.

И стал убирать со стола оставшиеся тарелки и утренние газеты.

- Раздевайся, – скомандовал он.

Том начал расстегивать пуговицы. Амвросий указал на кухонный стол:

- Лицом вниз.

Том забрался. Он был обнажен. Поверхность стола холодила щеку.

Амвросий натянул резиновую перчатку на правую руку и ввел палец Тому в задний проход. Дыхание перехватило. Амвросий ткнул, и Том почувствовал, как в груди у него что-то щёлкнуло. Доктор перевернул его на спину, и Том увидел свою грудную клетку приоткрытую как капот у машины. Амвросий приподнял её, подпер ребрами под углом сорок пять градусов и начал там копаться.

- Думай о своей девушке, – приказал доктор.

- Жене, – поправил Том.

- Без разницы, просто представь её лицо.

Том представил лицо Безупречности.

- А теперь представь самое лучшее в нем, – предложил Амвросий.

Том представил её нос. Он почувствовал руку доктора на своем сердце и несколько раз неглубоко вздохнул. Амвросий подсунул руку под сердце и сжал, в лицо доку брызнула кровь.

- Может быть и оно самое, – задумчиво проговорил он, вытащил из заднего кармана платок и вытер лицо.

- Что? Что «оно самое»?

- Когда тебе чистили его последний раз?

- Никогда.

- Вот именно, – пробурчал Амвросий, – для такого дела мне понадобится Стюарт.

Стюарт - длинный неширокий инструмент, которым Амвросий редко пользовался и держал его в багажнике своего пикапа. Доктор вышел, оставив пациента голым на кухонном столе.

Том услышал, как открылась и закрылась входная дверь. Амвросий отсутствовал минут пятнадцать. Лежа голым на кухонном столе, Том вытянул шею, наклонил вправо, и стал наблюдать, как бьётся его сердце.

Амвросий вернулся с длинной металлической коробкой и вытащил оттуда длинную острую штуку из нержавейки. Это и был Стюарт. Доктор удерживал его двумя руками.

- Глубоко вдохни, – дал он указание, – и вспомни ваш первый поцелуй.

Том представил запущенную полуподвальную квартирку, в которой тогда жил. Самым ужасным был линолеум на кухонном полу. Когда-то белый, а ныне серый, в потертостях от обуви и подпалинах от сигаретного пепла, он казался неизменно грязным. Для Безупречности это было невыносимо.

Однажды в среду через пять дней после их первого настоящего свидания она явилась с двумя ведерками ярко-синей краски для пола и двумя валиками.

- Отличная мысль, – одобрил Том.

Они приступили к покраске. Начали с того места, где линолеум граничил с ковровым покрытием и двигались назад. Работа кипела. Они красили пол перед собой, отступали на несколько футов и закрашивали появившееся пространство. Очень быстро парочка оказалась у задней стены кухни – закрасили себя в угол. Том поднял глаза, Безупречность улыбалась.

- И что теперь будем делать? – пожал плечами Том.

Безупречность подарила ему поцелуй (и он был безупречным!).