Мы возвращаемся в дом, и вечером речь за столом снова заходит о капитализме. Прямо семья революционеров какая-то. В этот раз начинает Джереми: перед ужином он пришлепал босиком, с айфоном в руке. Я сижу, пью чай. Не помню точно, сколько ему – шестнадцать или семнадцать. Обычно мы с ним беседуем о пришельцах из космоса: я делаю вид, что верю в них, чтобы порадовать его. И помочь рано или поздно найти Христа. Но сегодня у него что-то другое на уме. Он опять в своей футболке с группой Rage Against the Machine, и снова начал отращивать усики. Теперь даже получается.
- Просто охереть! – выдает он.
Меня не совсем не раздражает его сквернословие. Напротив, почему-то даже нравится.
- Бабушка Ди, ты любишь слонов?
- Очень, - киваю я, - хотя лично ни с одним не знакома.
Мы с ним сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли с чем-то возится в гараже, Коринн наверху, сидит перед телевизором и бормочет себе под нос. Где Люси, не знаю – устроилась, наверно, где-нибудь с книжкой.
- Слоны – одни из самых больших созданий Божьих, - говорю я. – И насколько мне известно, они оплакивают своих близких, когда те умирают.
- Во, глянь, какая жесть! - говорит он, подсовывая мне телефон.
- Не вижу, слишком мелко.
- Давай прочитаю?
Каким же красавчиком он стал. Я люблю с ним общаться. Внуков любить так легко, не надо прилагать никаких усилий. А он вдобавок чуть-чуть похож на моего покойного мужа.
- Давай.
- Но это самое… тут, короче, написано, что слонов убивают.
- Что? – переспрашивает Астрид, стоя у плиты, - как это убивают?
- Типа, в Зимбабве - я знаю, где это, мы по географии недавно проходили, так вот, в этой статье написано, что местные, ну, зимбабвийцы, травят цианидом водопойные пункты в этом их здоровенном парке, чтобы слоны дохли. По ходу, эти мудаки где-то достали промышленный цианид, который при добыче золота…
- Джереми, следи, пожалуйста, за языком, - холодно бросает Астрид. Теперь она режет кубиками помидоры.
- Короче, на этих водопоях стали травиться насмерть мелкие животные и гепарды, а потом стервятники, которые жрут мертвых гепардов. В итоге получилась грандиозная смертельная столовка под открытым небом. Но больше всего из-за этого цианида погибло слонов.
Он смотрит с таким укором, словно это моя вина. Я стара, и понимаю: старики в ответе за все в этом мире.
- Которые ни в чем не виноваты!
- С какой целью люди это делают? – спрашиваю я.
- Убивают слонов? Ради слоновой кости. Ну этих, бивней.
- Сколько слонов они погубили?
- Тут пишут, что восемьдесят, - отвечает Джереми. – Восемьдесят слонов, отравленных цианидом. Горы мертвых слонов. Боже, как я иногда ненавижу людей!
- Справедливо, - киваю я.
- И зачем им столько слоновой кости? – спрашивает Астрид, помешивая соус.
- Чтобы резать фигурки, - говорю я. - Они вырезают статуэтки Будды. Убивают слонов, чтобы вырезать из их бивней счастливых Будд, которых потом продают американцам. Маленький Будда из слоновой кости хорошо смотрится в стеклянном шкафчике в гостиной.
- Бред какой-то, - говорит Джереми. – Они реально больные. Да вашу ж мать, слоны в сто раз человечнее, чем эти люди!
- Ими владеет алчность, - поясняю я.
- Что владеет?
- Это означает «жадность». Иди, спроси у Коринн – она там, наверху, телевизор смотрит. Ей тоже не нравится алчность, в этом вы похожи.
- Не хочу я с ней разговаривать, - ворчит Джереми, - я ее ненавижу. Это дело принципа, ей просто было…
- Ладно-ладно, понимаю я твой принцип. Но тебе, дружок, рано или поздно придется это прекратить.
- Только не говори мне, что все фигня, потому что это не фигня! Если, по-твоему, фигня то, что она ушла и бросила меня вам с папой, тогда вообще все фигня в этой жизни!
- Да, - киваю я. – Ты вправе сердиться. Пока что.