Мы возвращаемся домой, а вечером тема капитализма снова всплывает за кухонным столом. Похоже, мы семейство бунтарей. На сей раз это Джереми, который ко времени ужина пришлепал на кухню босой и с айфоном в руках. Я сижу, чаёвничаю. Ему уже то ли шестнадцать, то ли, семнадцать, я путаюсь. Наши обычные разговоры сводятся к пришельцам из космоса, и я притворяюсь, что верю в них, чтобы потрафить ему, и кружными путями привести к Исусу, но сегодня он углядел нечто иное. Он в футболке "Rage Against The Machine", а над его губой уже вполне уверенно пробиваются усики.

* Rage Againts The Machine (в некоторой вольной интерпретации «Битва против Системы») - американская рок-группа, выражающая в песнях революционные политические взгляды.

— Херова дичь, даже не верится, — бросает он мне.

От его ругательств меня не коробит. Вообще никогда. Они для меня как щекотка, не знаю уж, почему.

— Вот ты, Баб Ди — ты слонов уважаешь?

— Ещё как уважаю, — отвечаю я. — Но личных знакомств не водила.

Мы сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли копается в гараже, а Коринн наверху, бормочет что-то перед телевизором. Где Люси, не знаю — наверное, засела с книгой в глубине дома.

— Слоны величайшие из божьих творений. Слышала, они оплакивают своих умерших.

— Тогда гляди, какая херотень, — говорит он, протягивая ко мне маленький экранчик смартфона.

— Слишком мелко. Не разберу.

— Хочешь, чтобы я прочитал?

Славный он парнишка. Мне нравится проводить с ним время. Внука любить так легко, не не нужно никаких усилий. К тому же, в его лице нет-нет, да и мелькают черты покойного мужа.

— Давай, — соглашаюсь я.

— Так... где тут... в общем, короче, убита, типа, куча слонов.

— Кто, где, кого? — уточняет из-за кухонной стойки Астрид. — Как убита?

— Ну, в общем, в Зимбабве, — я, кстати, знаю где это, нам на географии рассказывали... ну так вот — тут, в статье, говорится, что там эти, местные, типа, ну — зимбабвийцы, подсыпают цианид в водопои в их огромном национальном парке, чтобы травить слонов. У ебаклаков, похоже, доступ к промышленному цианиду, который они используют при добыче золота...

— Джереми, будь любезен, следи за речью, — терпеливо поправляет Астрид. Она нарезает кубиками помидоры.

— Ну и они — в смысле, отравленные водопои — загубили кучу мелкой живности, гепардов там, потом стервятников, которые жрали дохлых гепардов, в общем, форменное пиршество смерти под открытым небом, но больше всего пострадали слоны.

Он таращится на меня, словно я виновата. Я старая. Понимаю так: старики в ответе за всё.

— А кто безобиднее их?

— Зачем же они так делают? — интересуюсь я.

— Убивают слонов? Ради слоновой кости. У них, так-то, бивни.

— И много слонов они уже так успели?

— Пишут о восмидесяти, — отвечает мне Джереми. — Восемьдесят отравленных цианидом дохлых слонов свалены дохлыми слоновьими кучами. Боже, я иногда просто ненавижу людей.

— Да, — соглашаюсь я. — Это напрашивается.

— А куда им столько слоновой кости, как думаете? — спрашивает Астрид, помешивая соус.

— Резьбой заниматься, — объясняю я. — Вырезают маленьких Будд. Убили слонов, и режут счастливого Будду. А потом продают счастливого Будду американцам. И вот тебе маленький костяной Будда под лампой в прозрачной витрине.

— Дичь несусветная, — говорит Джейми. — Люди наглухо отбитые твари, слоны, и те человечнее.

— Такова алчность, — объявляю я.

— Кто?

— Ещё одно словечко для неуёмной жадности. Вон, иди у Коринн спроси, — говорю я ему. — Она наверху перед телевизором. Тоже такого не любит. Возмущается прямо как ты.

— Я её всё ещё не перевариваю. Не могу пока с ней говорить. Это мой принцип. Она просто не...

— Ясно, ясно. И принцип твой объясним. Но рано или поздно, дружочек мой, тебе придётся им поступиться.

— Только не лечи мне, что это всё ерунда, потому что не ерунда. Если ерунда — бросить отца, и тебя, и меня повесить вам на шею, то что не ерунда, да?

— Да, да, — соглашаюсь я. — Разумно. Пока.