Потом мы вернулись домой, а вечером снова всплыла тема капитализма. Как раз перед ужином. Нет, всё-таки в нашей семье куда ни ткни, попадёшь в бунтаря. На сей раз бунтарём был Джереми. Я сидела и пила себе спокойно чай, когда он зашёл на кухню босиком с айфоном в руках. Джереми шестнадцать… или семнадцать, точно уже не помню. Обычно мы с ним болтаем про пришельцев из космоса, и я притворяюсь, будто верю в них, чтобы подыграть, — на что не пойдёшь, чтобы со временем привести внуков к Господу Богу нашему, Иисусу. Но тем вечером Джереми заботили вовсе не пришельцы. На нём была футболка Rage Against the Machine. Я заметила, что усики, которые он уже не в первый раз пытался отрастить, сегодня и вправду походили на усы.

— Вот сволочи! Поверить не могу! Ублюдки! — ругался он.

Он часто сквернословит, но меня это ни капли не раздражает. По правде говоря, мне даже нравится. Сама не знаю почему.

— Бабуля Ди, ты любишь слонов? — спросил Джереми.

— Очень люблю, — ответила я. — Хотя лично ни с одним слоном не знакома.

Мы сидели за кухонным столом. Астрид делала ужин, Уэзли возился в гараже, а Корин развалилась наверху перед телевизором. Не помню, где была Люси. Наверное, спряталась где-то с книгой.

— Слоны — величайшие творения господни, — продолжила я. — Насколько мне известно, они оплакивают мёртвых.

— Тогда взгляни на эту хрень! — громко возмутился Джереми и ткнул пальцем в крошечный экранчик.

— Извини, милый, ничего не вижу. Слишком мелко.

— Давай тогда прочитаю?

Мне нравится с ним разговаривать. Джереми — писаный красавчик. Нет ничего проще, чем любить внуков: никаких усилий, сплошные радости. К тому же внешне он чем-то напоминает мне последнего мужа. Самую малость.

— Конечно, прочитай, — ответила я.

— Тут, понимаешь, говорится, про слонов, как их убивают и вообще!

— А что со слонами? — спросила Астрид. — Как их убивают?

— Значит, это, типа, в Зимбабве, — я кстати знаю, где Зимбабве, мы его проходили по географии, — ну так вот, тут написано, в этой вот статье, что люди, то есть зимбабвийцы, насыпают цианид в воду, из которой пьют звери, в том большом парке, как его там. И всё чтобы убивать слонов. И я думаю, что они где-то достали промышленный цианид, которым добывают золото. Вот мудаки…

— Джереми, выбирай выражения, — бесстрастно молвила Астрид, нарезая помидоры.

— И они… ну то есть отравленная вода убивает мелких зверей, гепардов там, а потом стервятников, которые едят гепардов, когда те помрут, так что, понимаешь, это у них там целый смертельный ресторан получается. Но вообще — то есть по большей части — вода убивает слонов. Мирных слонов, понимаешь? Безобидных.

Он так на меня посмотрел, будто это лично я убивала безобидных слонов. Что ж, я понимаю. Я стара, а старшее поколение, как известно, в ответе за всё.

— И зачем они так поступают? — спросила я.

— Слонов-то травят? Из-за слоновьих костей. Из-за бивней.

— И сколько уже погибло?

— Тут написано, восемьдесят, — сообщил Джереми. — Восемьдесят слонов отравили цианидом. Там лежат целые горы трупов. Господи, я ненавижу людей. Ненавижу.

— О да, — ответила я. — Тебя можно понять.

— И зачем им столько слоновой кости? — спросила Астрид, встряхивая бутылку с соусом.

— Они вырезают из них крошечных Будд, — ответила я. — Убивают слона, а потом из бивней вырезают Будду. А затем ставят Будду на витрину под лампы, где тот будет сидеть и улыбаться, пока его не купит какой-нибудь американец.

— Какая же это обида! — бушевал Джереми. — Как это всё… неправильно! Люди — конченное мудачьё. Слоны, мать их, и то больше люди, чем сами люди!

— Это всё стяжательство, — заметила я.

— Чего-чего? — переспросил он.

— Стяжательство. Так называют жадность. Пойди спроси у Корин, — предложила я. — Она наверху, смотрит телевизор. Она тоже не любит жадных людей. Прямо как ты.

— Я её до сих пор не простил, — ответил он. — Ненавижу её. Не могу с ней говорить. Таков мой принцип. Она не…

— Знаю-знаю, — перебила его я. — Принцип есть принцип. Но, видишь ли, милый, со временем все принципы изживают себя. Тебе всё равно придётся с ней заговорить.

— Не смей заявлять, будто то, что она выкинула, — мелочь. Она бросила меня на тебя с папой. Если это мелочь, то что тогда не мелочь, а?

— Что ж, я тебя понимаю, — ответила я. — Сейчас я тебя вполне понимаю.