«АЛЧНОСТЬ» Чарльза Бакстера

(из «АЛЧНОСТИ»

Чарльза Бакстера)

Мы возвратились в дом, и тема капитализма снова поднялась за обеденным столом. Казалось, мы — семья революционеров. На этот раз начал Джереми, который перед ужином зашёл на кухню босиком, держа свой «Айфон». Я сидела за чашечкой чая. Ему было шестнадцать или семнадцать, точно не помню. Обычно мы говорили о космических пришельцах, и я притворялась, что они существуют, чтобы подшутить над ним и в конечном счёте привести его к Иисусу, но этим вечером он был явно увлечён чем-то другим. На нём была футболка группы «Ярость против системы», и я заметила, что он начал отращивать усы, и на этот раз у него весьма удачно получалось.

— Ну, ни хрена я в это не верю, — выругался он мне. Я старалась не обращать внимания на его непристойные слова. Честно, старалась. Это, конечно, щекотило мне нервишки, но не могу сказать почему. — Бабушка Ди, а ты любишь слонов?

— Мне они очень нравятся, — ответила я. — Хотя я никогда не видала ни одного из них. Мы сидели за кухонным столом. Астрид готовила ужин, Уэсли копался в гараже, а Корин моталась наверху у телевизора. Я не помню, где была Люси — наверное, где-то читала в доме. — Они — одни из величайших творений Бога, — произнесла я. — Я понимаю, что они скорбят по своим умершим.

— Что за чертовщина? — вдруг высказал он, показывая на маленький экран телефона.

— Он крошечный. Не могу разглядеть.

— Хочешь, я прочитаю? — спросил он. Какой же он всё-таки приятный молодой человек. Мне так по душе проводить с ним время. Так легко любить внука, ведь для этого даже не требуется никаких усилий. Кроме того, его лицо немного напоминало мне лицо моего покойного мужа.

— Конечно, — ответила я.

— Ну, видишь ли, дело в том, что там про убийство слонов и всякое такое.

— Что с ними? — спросила вдруг Астрид, стоя у плиты. — Какое ещё убийство?

— Ну, ладно, в Зимбабве, мне известно, где это, потому что мы изучали это на географии, так вот, в этой статье говорят, что они, эти люди, ну эти зимбабвийцы, наливают цианид в воду в этом, типа, огромном парке, чтобы убивать слонов. И эти ублюдки, наверное, могут использовать и промышленный цианид, который они используют при добыче золота…

— Джереми, пожалуйста, следи за языком, — скромно сказала Астрид. Затем она приступила к нарезке помидоров.

— И она, ну то есть эта отравленная вода, убивала маленьких животных, гепардов, а затем и стервятников, которые съедали гепардов после их смерти, так что это, типа, настоящий дворец смерти под открытым небом, но в основном цианид в воде убивал слонов.

Он посмотрел на меня, как будто всему виной была я. Я стара. Я понимала: старики во всём виноваты. А кто из нас, старичков, не виноват?

— Зачем они это делают? — спросила я.

— Убивают слонов? Из-за слоновой кости. У них, типа, бивни.

— Сколько слонов, — спросила я, — они так убили?

— Здесь говорится о восьмидесяти, — ответил мне Джереми. — Восемьдесят отравленных цианидом слонов лежат в горе трупов. Господи, как же я иногда ненавижу людей.

— Да, — сказала я. — Это справедливо.

— Как вы думаете, что они делают со всей этой слоновой костью? — спросила Астрид, помешивая соус.

— Для резьбы, — ответила я. — Они вырезают маленьких Будд. Они убивают слонов и вырезают счастливого Будду, которого продают американцам. Так, маленький слоновый Будда попадает на витрину с подсветкой.

— Это неправильно, — сказал Джереми. Люди чертовски больны. Эти слоны, мать их, более человечны, чем люди.

— Это алчность, — сказала я.

— Что это? — спросил он.

— Другое слово для жадности. Пойди спроси у Корин, — сказала я ему. — Она наверху, смотрит телевизор. Ей тоже такое не нравится. Она размышляет в точности, как ты.

— Я всё ещё её ненавижу, — сказал он. Я пока ещё не могу с ней разговаривать. Это моя политика. Она просто не…

— Я знаю, знаю, — ответила я. — Политика понятна. Но в конечном итоге тебе всё равно придётся отказаться от этой политики, милый.

— Ты не можешь мне говорить, что это не так важно, потому что это было очень важно. Если это было бы не столь важно, оставляя моего отца и тебя заботиться обо мне, то, получается, уже ничего не важно, понимаешь?

— Да, — ответила я. — Понимаю. До поры до времени.