Мы возвращаемся домой, и тема капитализма вновь возникает за обеденным столом ‒ как будто мы семейка революционеров. Сегодня ее заводит Джереми, который входит в кухню босым, с айфоном в руках. Я сижу, пью чай. Джереми шестнадцать или семнадцать – не помню точно. Обычно мы с ним разговариваем о космических пришельцах, и я притворяюсь, что они существуют, чтобы подыграть ему и в конце концов свести все к Иисусу, но сегодня он озабочен чем-то другим. На нем футболка с Rage Against The Machine, я отмечаю, что он отращивает усы, и на этот раз успешно.


«Охуеть, не могу поверить», — говорит он мне. Я не против, чтобы он матерился. Правда, не против. Это меня забавляет, сама не знаю, почему. «Бабуля Ди, ты любишь слонов?»


«Очень даже, — отвечаю. — Но ни с одним из них не знакома лично». Мы сидим за кухонным столом, Астрид готовит обед, Уэсли что-то поделывает в гараже, а Коринн наверху воркует перед телевизором. Где Люси, я не знаю, наверное, где-то читает. «Это величайшие творения Господни, — говорю я. — Насколько мне известно, они оплакивают смерть своих сородичей».


«Тогда посмотри на эту чертову хрень», — говорит он, указывая на экран телефона.


«Слишком мелко, я не вижу».


«Хочешь, я тебе прочитаю?» — спрашивает он. Что за очаровательный юноша. Мне так нравится общаться с ним. Так легко любить внука, это получается само, безо всяких усилий. Ну и еще его лицо немного напоминает мне черты моего последнего мужа.


«Конечно», — говорю.


«Ну, тут о слонах, которых убили ‒ об этом».


«А что со слонами? — спрашивает Астрид, стоя над плитой. — Вот сейчас убили?»


«Да, это в Зимбабве, я знаю, где это, мы учили по географии, в общем, здесь, в статье, говорится, что они, зимбабвийцы, добавили яд в водопои в таком, типа, большом парке, чтобы умертвить слонов. А эти уроды, наверное, имеют доступ к промышленному цианиду, который используют при добыче золота…»


«Джереми, пожалуйста, следи за языком», — сдержанно вставляет Астрид, нарезая кубиками помидоры.


«И они, имею в виду, эти отравленные водопои, типа, убили маленьких животных, гепардов, а потом стервятников, которые их потом съели, так что это стало просто каким-то уличным кафе смерти, но больше всего цианид в воде поубивал слонов». Он смотрит на меня, как будто это я была причиной их смерти. Я старая. Понимаю, что старые люди ответственны за все. «Ни в чем не повинных?»

«Зачем они это делают?» — спрашиваю.


«Убивают слонов? Из-за слоновой кости. У них эти, бивни»


«Сколько слонов, — спрашиваю, — они убили?»


«Тут пишут, что восемьдесят, — отвечает Джереми. — Восемьдесят мертвых слонов, отравленных цианидом, лежат, сваленными в кучи. Господи, иногда я ненавижу людей...»

«Да, — говорю. — Справедливо».

«А что, как думаешь, они делают со всей этой слоновой костью?» — спрашивает Астрид, помешивая соус.

«Это для резных фигурок, — говорю. — Они вырезают маленьких Будд. Убивают слонов и вырезают смеющегося Будду. Затем продают его американцам. Маленький Будда из слоновой кости в подсвеченной витрине».


«Это так несправедливо, — говорит Джереми. — Люди просто больны. Эти слоны больше люди, черт возьми, чем сами люди».


«Это алчность», — говорю.


«Это – что?» — спрашивает он.


«Синоним жадности. Спроси у Коринн, — говорю. — Она наверху, смотрит телевизор. Ей тоже это не нравится. Вы с ней похожи»


«Все еще ненавижу ее, — говорит. — Не могу пока с ней разговаривать. Принцип у меня такой. Не буду…»


«Знаю, знаю, — говорю. — Принцип — это понятно. Но в итоге тебе придется о нем забыть, малыш…»


«Ты же не станешь говорить, что это ерунда, когда это вовсе была не ерунда ‒ бросить тебя и моего отца, чтобы присматривать за мной. Если это неважно, что тогда вообще важно, а?».


«Да, — говорю. — Понимаю. Пока что».