После возвращения домой вечером за ужином вновь всплывает тема капитализма. Такое ощущение, что наш дом – оплот революционеров. На этот раз начал Джереми. Перед ужином он вошел на кухню босиком с Айфоном в руках. Я сижу, пью чай. Ему то ли шестнадцать, то ли семнадцать, не помню. Обычно мы говорим о пришельцах. Я делаю вид, что верю в их существование, чтобы поддержать его и подвести разговор к Иисусу, но сегодня его занимает нечто другое. На нем футболка с группой Rage Against the Machine, и я замечаю, что его попытки отрастить усы наконец увенчались успехом.
– Не могу на хрен поверить, – говорит он мне.
Меня не смущает, что он сквернословит. Правда-правда. Мне даже нравится, не знаю, почему.
– Бабушка Ди, ты любишь слонов?
– Очень люблю, – говорю, – Хотя ни с одним из них лично не была знакома.
Мы сидим за кухонным столом. Эстрид готовит ужин, Уэсли чем-то занят в гараже, а Корин что-то лопочет перед экраном телевизора. Не знаю, где Люси. Должно быть, где-то в доме читает книгу.
– Они – одни из самых великих тварей божьих, – говорю, – Мне известно, что они оплакивают умерших.
– Тогда посмотри на эту херню, – говорит он, указывая на маленький экранчик телефона.
– Слишком мелко. Я не вижу.
– Давай, прочитаю? – спрашивает он.
Какой он красивый молодой человек. Мне приятно в его компании. Так просто любить внука, совсем не нужно стараться. Еще и лицом он напоминает моего покойного супруга. Немного, но что-то есть.
– Конечно, – отвечаю ему.
– Ну знаешь, там про то, что слонов убивают и все такое.
– Что с ними делают? – спрашивает Эстрид, стоя у плиты, – как убивают?
– Короче, в Замбии, я, кстати, знаю, где это, мы проходили на уроке географии, ну неважно, там говорится, в этой статье, что эти люди, зимбабвийцы, добавляют цианид в водяные ямы, в этом, как его, большом парке, чтобы убить слонов. У этих ублюдков, наверное, есть доступ к промышленному цианиду, используемому в золотодобыче.
– Джереми, следи за языком, пожалуйста, – сдержанно говорит Эстрид. Она режет помидоры кубиками.
– И из-за этого, в смысле из-за отравленных водяных ям, умирают мелкие животные, гепарды, а потом стервятники, которые поели мертвых гепардов, и выходит целый пир во время чумы, но в основном цианид в водяных ямах убивает слонов, – и тут он смотрит на меня так, как будто это я во всем виновата. Потому что я старая. Я понимаю, что старики за все в ответе, – но они же совсем безобидные.
– Зачем им это нужно? – спрашиваю я.
– Убивать слонов? Из-за слоновой кости. У них же есть эти, бивни.
– Сколько слонов они уже убили?
– Тут сказано, что восемьдесят, – отвечает мне Джереми, – восемьдесят слонов, отравленных цианидом, валяются мертвой грудой. Господи, иногда я ненавижу людей.
– Да, – говорю, – понимаю.
– Как думаешь, что они делают со всеми этими слоновыми костями? – спрашивает Эстрид, помешивая соус.
– Вырезают фигурки, – говорю, – маленьких Будд. Они убивают слонов и вырезают счастливого Будду. Затем продаю счастливого Будду американцам. Маленьких Будд из слоновой кости выставляют на витрины с подсветкой.
– Так же нельзя, – говорит Джереми, – люди – гребаные уроды. Твою мать, да в этих слонах больше человечности, чем в человечестве.
– Это все стяжательство, – говорю.
– Что это? – спрашивает он.
– Алчность, другими словами. Иди спроси Корин, – говорю ему, – она наверху, смотрит телевизор. Ей тоже это не нравится. Она уже говорила нечто похожее.
– Я все еще терпеть ее не могу, – говорит он, – Пока не буду с ней разговаривать. Такие у меня принципы. Она просто не…
– Знаю, знаю, – говорю, – твои принципы мне понятны. Просто в конце концов про них нужно будет забыть, мой мальчик.
– Не говори, что это пустяк, потому это совсем не пустяк. Если оставить меня на моего отца и на тебя – это пустяк, то значит, все в жизни пустяк, понимаешь?
– Да, – говорю, – понимаю. Но это не может длится вечно.