Мы возвращаемся в дом и за ужином опять говорим о капитализме. Кажется, мы семья революционеров. На этот раз начинает Джереми, который перед ужином заходит в кухню босиком с айфоном в руках. Я пью чай. Ему шестнадцать или семнадцать, не помню точно. Обычно мы беседуем о пришельцах, и я притворяюсь, что они существуют, чтобы угодить ему и постепенно подвести разговор к Иисусу, но сегодня он думает о чем-то другом. Он в своей футболке Rage Against the Machine, и я замечаю, что он вновь отращивает усы, и на этот раз успешно.

- Не могу, блять, в это поверить, - говорит он мне. Я не возражаю против того, что он использует бранные слова. Правда не возражаю. Мне это даже нравится, не знаю почему. – Бабуля Ди, тебе нравятся слоны?

- Очень, - отвечаю я. – Хотя ни с одним лично не знакома.

Мы сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли возится в гараже, а Коринн наверху, воркует перед телевизором. Не знаю, где Люси – наверное, засела где-нибудь в доме и читает.

- Они одни из прекраснейших Божьих созданий, - говорю я. – Насколько я знаю, они оплакивают своих покойников.

- Посмотри на эту херню, - говорит он, показывая пальцем на маленький экран телефона.

- Слишком мелко, не могу разглядеть.

- Хочешь, прочитаю? – спрашивает он. Какой он славный молодой человек. Мне нравится его общество. Любить внука так легко – не требует совершенно никаких усилий. К тому же его лицо совсем немного напоминает мне покойного мужа.

- Конечно.

- Ну, понимаешь, в чем штука – слонов убивают, и все такое.

- Что там? – спрашивает Астрид от плиты. – Как убивают?

- Так, короче, в Зимбабве – я знаю, где это, мы учили на географии – короче, в этой статье говорится, что эти люди – зимбабвийцы - сыплют цианид в водоемы в этих, типа, огромных парках, чтобы убивать слонов. И эти уроды, я так понимаю, имеют доступ к промышленному цианиду, который они используют в золотодобыче…

- Джереми, пожалуйста, следи за языком, - кротко просит Астрид. Сейчас она нарезает помидоры.

- И они, точнее, этот отравленный водоем, типа, убивает маленьких животных, гепардов, и затем стервятников, которые едят гепардов после того, как они умирают, так что это, типа, кормушка в царстве смерти, но по большей части цианид в воде убивает именно слонов. – Он смотрит на меня так, словно это я виновата. Я стара. Я понимаю: старики всегда во всем виноваты. – Которые ведь абсолютно безвредны?

- Почему же они это делают? – спрашиваю я.

- Убивают слонов? Ради слоновой кости. У них же, типа, бивни.

- Сколько же слонов они убили? – говорю я.

- Здесь написано, что восемьдесят, - отвечает Джереми. – Восемьдесят мертвых слонов, отравленных цианидом, свалены в кучи слоновьих трупов. Господи, как же я иногда ненавижу людей.

- Справедливо, - говорю я.

- Как думаешь, что они делают со всей этой слоновой костью? – спрашивает Астрид, помешивая соус.

- Используют для резьбы, - отвечаю я. – Они вырезают маленьких Будд. Убивают слонов и вырезают счастливого Будду. Затем продают счастливого Будду американцам. Маленький Будда из слоновой кости продается в подсвеченном футляре.

- Это неправильно, - говорит Джереми. – Эти люди совсем больные. Эти слоны, мать твою, более человечны, чем люди.

- Это алчность, - говорю я.

- Это что? – уточняет он.

- Еще одно слово для жадности. Спроси Коринн, - отвечаю ему я. – Она наверху, смотрит телевизор. Ей тоже это не нравится. Вы говорите похожие вещи.

- Я все еще ее ненавижу, - говорит он. – Я пока не могу с ней разговаривать. Это моя стратегия. Она просто не…

- Знаю, знаю, - успокаиваю его я. – Твоя стратегия вполне понятна. Тебе просто придется рано или поздно от нее отказаться, мой хороший.

- Не говори мне, что это фигня, потому что это не фигня. Если то, что она бросила нас и оставила папу и тебя заботиться обо мне – фигня, то тогда все в мире фигня, понимаешь?

- Да, - отвечаю я. – Понимаю. Пока что.