Возвращаемся. Вечером, пока мы ждем ужин, разговор снова вертится вокруг капитализма – кажется, в нашем семействе завелись революционеры. Теперь очередь Джереми. Не дожидаясь ужина, он спускается на кухню, босиком и с мобильником. Я сижу, потягиваю чай. Джереми шестнадцать, а может, уже семнадцать – все время забываю, сколько. Мы обычно болтаем про пришельцев – я делаю вид, что верю в них, чтобы быть с ним на одной волне и привести, в конце концов, к Иисусу, но сейчас мой внук озабочен чем-то другим. На нем футболка с Rage Against the Machine, а под носом пробились усики – на этот раз настоящие.


– Нет, ну что за дерьмо! – заявляет он мне. Меня не смущает, что Джереми ругается. Ни капли. Даже забавляет, сама не знаю, почему.


– Бабушка Ди, ты любишь слонов?


– Очень люблю, хотя близко ни с одним не знакома, – мы сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли чем-то занят в гараже, а Корин наверху, бормочет перед телевизором. Не знаю, куда делась Люси – наверное, где-то в доме, читает.


– Слоны – величайшие создания божии, – говорю я Джереми, – насколько я знаю, они горюют по своим умершим сородичам.


– Ты только глянь на это дерьмище, – тычет он в экран телефона.


– Слишком мелко, мне не разглядеть.


– Прочитать? – спрашивает. Ну что за чудный парень! Люблю, когда он рядом. Внуков вообще легко любить, никаких сил не надо тратить. И потом, лицом Джереми неуловимо напоминает мне покойного мужа.


– Валяй, – говорю.


– Ну, понимаешь, тут пишут про слонов, их убивают, и все такое.


– Что про слонов? – спрашивает из-за плиты Астрид. – Как это убивают?


– В общем, в Зимбабве – а я знаю, где это, мы проходили по географии – так вот, в этой статье написано, что эти люди – ну, зимбабвийцы, – у них там, типа, огромный парк, и они подсыпают цианид в водоемы, чтобы отравить слонов. И я думаю, что эти говнюки знают, где достать промышленный цианид, который нужен для добычи золота…


– Джереми, перестань ругаться, – холодно говорит Астрид, нарезая помидоры.


– Из-за этих ядовитых водоемов травятся всякие мелкие животные – гепарды, там, а потом гепарды умирают, их поедают стервятники и тоже травятся. У них там сплошной круговорот отравы! Но больше всего этой отравой убили слонов, – заявляет мой внук и смотрит на меня так, будто это я во всем виновата. Понимаю его. Я старая, а во всем всегда виноваты старики.


– Но слоны-то безобидные!


– И зачем их убивают? – спрашиваю я Джереми.


– Слонов? Из-за слоновой кости. У них, ну, бивни.


– И сколько слонов уже погибло?


– Написано, восемьдесят, – сообщает Джереми. – Восемьдесят мертвых слонов, отравленных цианидом, уложены в огромные кучи. Боже, иногда я ненавижу людей!


– Да уж, – отвечаю, – Имеешь право.


– И для чего им столько слоновой кости? – спрашивает Астрид, помешивая соус.


– Для поделок, – говорю я. – Они вырезают из нее маленьких будд. Убил слона – и вырезал счастливого будду. А потом они продают этих маленьких счастливых будд американцам. И маленькие будды из слоновой кости отправляются в буфеты, чтобы стоять там под лампой.


– Но так же нельзя! – заявляет Джереми. – Люди спятили, к чертям собачьим! Да в этих слонах больше человечности, чем в гребаных людях!


– Это все алчность, – отвечаю я ему.


– Это – что?


– То же самое, что жадность. Можешь спросить у Корин. Она наверху, смотрит телевизор. Она тоже против таких вещей и рассуждает, как ты.


– Я ее пока еще ненавижу и разговаривать с ней не могу. Это – мое правило. Ее же не было…


– Знаю, знаю. Вполне понятное правило. Но рано или поздно тебе придется от него отступить, милый.


– Только не говори, что это мелочи! То, что она сделала – настоящее преступление. Если бросить меня на тебя и папу – это не преступление, то преступлений тогда вообще не существует!


– Понимаю тебя, – отвечаю я Джереми. – По крайней мере сейчас.