Мы возвращаемся домой, и за ужином опять поднимается тема капитализма. Просто дом революционеров какой-то. В этот раз начинает Джереми. Он заходит перед едой на кухню, босой, со своим айфоном. Я сижу и пью чай. Ему шестнадцать или семнадцать лет — никак не могу запомнить сколько именно. Обычно мы с ним говорим об инопланетянах. Я поддакиваю ему и делаю вид, что они существуют, чтобы в конечном итоге свести разговор к вере, но в этот день его интересует другое. На нем футболка с Rage Against the Machine, и я замечаю, что он отращивает усы. На этот раз у него даже получается.

— Поверить, блядь, не могу, — говорит он мне. Я не против, что он ругается. Правда, не против. Это меня почему-то забавляет. — Бабушка, тебе нравятся слоны?

— Очень нравятся, — отвечаю я. — Хотя я ни одного лично не знала. — Мы сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли чем-то там занят в гараже, а Корин на втором этаже посапывает перед телевизором. Не знаю, где Люси. Наверное, читает где-то в доме. — Это одни из величайших созданий Господа Бога, — продолжаю я. — Насколько я знаю, они скорбят по своим умершим сородичам.

— Только посмотри на эту хуйню, — он показывает на маленький экран телефона.

— Слишком мелко. Не вижу.

— Тебе прочитать? — спрашивает он. Какой же он всё-таки привлекательный молодой человек. Мне нравится с ним общаться. Внуков так просто любить, не нужно никаких усилий. К тому же он лицом немного напоминает мне покойного мужа.

— Конечно.

— Ну, короче, тут о том, как этих слонов убивают и всё такое.

— В смысле? — спрашивает Астрид, стоя у плиты. — Убивают?

— Ну, типа, в Зимбабве — и я, кстати, знаю где это, потому что мы это на географии проходили — в общем, здесь пишут, что, там, эти, как их, зимбабвийцы, отравляют цианидом водопой в каком-то огромном парке, чтобы убить слонов. И у этих уебков, походу, есть доступ к промышленному цианиду, который в добыче золота нужен…

— Джереми, пожалуйста, следи за речью, — спокойно говорит Астрид. Она уже нарезает помидоры.

— Ну, и, в общем, из-за них — в смысле не из-за них, а из-за отравленной воды — стали дохнуть всякие животные: гепарды, потом стервятники, которые едят этих гепардов, когда те умирают. Короче, просто фестиваль тухлятины какой-то… Но больше всего из-за этого погибло слонов. — Он смотрит на меня так, будто это я виновата. Понимаю. Я старая. Старые люди всегда виноваты. — Но они-то безобидны!

— Зачем они это делают?

— Убивают слонов? Ради бивней. Там же, это, ну, слоновая кость.

— И сколько же слонов, — спрашиваю я, — уже погибло?

— Пишут, что восемьдесят. Восемьдесят отравленных цианидом слонов в слоновьей куче мертвечины. Господи, как я иногда ненавижу людей.

— Да, — отвечаю я. — Согласна.

— Слушай, а зачем им столько этой слоновой кости? — спрашивает Астрид, помешивая соус.

— Для резьбы, — говорю я. — Вырезают из нее фигурки Будды. Убивают слонов и мастерят счастливого Будду. Потом они продают счастливого Будду американцам. И маленький резной Будда оказывается на полке с подсветкой.

— Это ужасно, — бесится Джереми. — Да люди просто больные. В этих слонах больше человечности, чем в этих гребаных уродах, чтоб их всех.

— Это все алчность, — замечаю я.

— Это все что?

— Жадность другим словом. Иди спроси у Корин. Она наверху смотрит телевизор. Ей такие вещи тоже не нравятся. Ты говоришь, прям как она.

— Я все равно ее ненавижу. И я с ней по-прежнему не разговариваю. Я так решил. Она не была…

— Знаю, знаю. Я понимаю твое решение. Но когда-нибудь тебе придется его пересмотреть, милый.

— Только не говори мне, что это все пустяки, потому что это не так. Если то, что она бросила меня на вас с папой, — пустяки, ну, тогда все на свете — пустяк…

— Да, — отвечаю я. — Понимаю. Пусть пока так.