Мы возвращаемся домой, и за вечерним столом разговор снова заходит о капитализме. У нас, видимо, пристанище революционеров. В этот раз зачинщик — Джереми, который перед ужином проходит на кухню босиком и держит в руке айфон. Я пью чай и пытаюсь вспомнить, шестнадцать ему или семнадцать. Обычно мы с ним говорим о космических пришельцах, и я притворяюсь, будто они существуют, чтобы угодить ему, а там и привести ко Христу, но сегодня он занят чем-то другим. На нём футболка с группой Rage Against the Machine, и я замечаю, что теперь он не просто отращивает усы, но ещё и преуспевает в этом.

— Ну ни хрена себе, — бросает он мне. Его ругань меня не смущает. Вот правда. Только тешит почему-то. — Баб Ди, ты любишь слонов?

— Очень, — отвечаю я. — Только я ещё не встречала ни одного вживую. — Мы сидим за столом. Астрид готовит ужин, Уэсли занят чем-то в гараже, а Коринн наверху, воркует перед телевизором. Насчёт Люси не знаю — наверное, читает где-то дома. — Слоны — одни из величайших Божьих созданий, — продолжаю я. — Кажется, они оплакивают умерших.

— Ну вот взгляни на эту хрень тогда, — показывает он мне на маленький экран телефона.

— Мелко слишком. Не разберу.

— Тебе прочитать? — предлагает он. Какой обходительный юноша. Проводить с ним время — одно удовольствие, тем более что любовь к внуку даётся так легко, что не требует никаких усилий. К тому же в лице у него как будто что-то от моего последнего мужа.

— Давай, — соглашаюсь я.

— Только, правда, дело в том, что тут об убийстве слонов и тому подобном.

— Что там со слонами? — интересуется Астрид, стоя у плиты. — Как убивают?

— Так, в Зимбабве, значит, — и я знаю, где это, потому что мы проходили это по географии, — короче, тут, в статье, говорится, что они, люди эти, эти Зимбабвийцы, разбрасывают цианид на местах водопоя в этом типа огромном заповеднике, чтоб убивать слонов. И у этих ушлёпков, походу, есть доступ к промышленному цианиду, который используют при добыче золота…

— Джереми, следи за языком, пожалуйста, — скромно замечает ему Астрид. Теперь она режет помидоры.

— И из-за них, в смысле от отравленной воды, типа гибнет мелкая живность, гепарды, а там и стервятники, которые питаются трупами гепардов, так что там прям пир смерти под открытым небом какой-то, но больше всего от цианида в воде погибают слоны. — Он взирает на меня будто бы в упрёк. Поскольку я немолода, понимаю значение этого взгляда так, что старики в ответе за всё. — Кому мешают слоны?

— Зачем же они это делают? — спрашиваю я.

— Слонов убивают? Ради слоновой кости. У них же бивни типа.

— И скольким уже слонам, — интересуюсь я, — не повезло?

— Здесь говорится — восьмидесяти, — отвечает Джереми. — Восемьдесят отравленных цианидом слонов, сваленных в кучи слоновьих трупов. Господи, как же люди бесят меня иногда.

— Да, — соглашаюсь я. — Неспроста бесят.

— Как думаете, зачем им вся эта кость? — спрашивает Астрид за размешиванием соуса.

— Фигурки вырезать, — говорю я. — Маленьких Будд. Убивают слонов и вырезают счастливого Будду. Потом продают его американцам. Так маленький Будда из слоновой кости попадает на освещённую витрину.

— Так быть не должно, — негодует Джереми. — Люди охренели. В этих слонах человечности, блять, больше, чем в людях.

— Такова алчность, — объясняю я.

— Такова что? — переспрашивает он.

— Жадность, другими словами. Тебе к Коринн надо, — замечаю я ему. — Она наверху, телевизор смотрит. Ей это тоже всё не нравится. Вас послушать — один в один.

— Я всё ещё её ненавижу, — возражает Джереми. — И не могу пока с ней разговаривать. Из принципа. Её просто не было…

— Да-да, — соглашаюсь я. — Понятно, из какого. Только рано или поздно от него придётся отказаться, радость моя.

— Вот только не говори мне, что ничего страшного не случилось, — случилось. Уйти и оставить меня на тебя с папой было слишком, и хуже уже быть не может, понимаешь?

— Да, — отвечаю я. — Я понимаю. Пока что не может.