ЛЮБОСТЯЖАНИЕ. Чарльз Бакстер

Если мы все собрались вечером на кухне, значит дело точно не обойдется без перемывания капиталистических косточек. Похоже, страсть к революции — это у нас семейное. К тому же на этот раз инициатором нашего «собрания» оказался Джереми. С айфоном в руках он босыми ногами прошлепал на кухню, где я мирно сидела и пила чай перед ужином. Ему сейчас шестнадцать или, может быть, уже семнадцать — не помню. Обычно мы говорим с ним об инопланетянах, и я притворяюсь, что верю в их существование, чтобы ему угодить и в конечном счете подвести его к разговору об Иисусе. Но сегодня его заинтересовало нечто другое. На нем футболка с какими-то рокерами, а над губой — уже хорошо заметные усики.

— Я просто офигеваю, — говорит он мне. Я не против того, что он выражается неприлично. Правда, совсем не против. Это меня даже как-то забавляет.

— Баба Ди, тебе нравятся слоны?

— Очень даже, — отвечаю я, — хотя я ни с одним не была знакома лично.
Мы сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли капается в гараже, а Корина уютно утроилась наверху перед телевизором. Я не знаю, где сейчас Люси — наверное, где-то читает.

— Они одни из самых великолепных созданий Господних, — продолжаю я. — Я знаю, что они оплакивают своих умерших сородичей.

— Ты только глянь на эту хрень, — он показывает мне маленький экран телефона.

— Слишком мелко, я не вижу.

— Хочешь, я прочитаю? — спрашивает он. Какой же он все таки приятный юноша. Мне нравится с ним общаться. Любить внука — это так просто, совсем не надо никаких усилий. Кроме того, лицом он немного похож на моего покойного мужа.

— Давай, — говорю я.

— Ну, короче, здесь говорится, что слонов убили, и все такое.

— Что-что? — спрашивает Астрид, не отворачиваясь от плиты, — как убили?

— Ну в Зимбабве. Я знаю, где это — мы проходили по географии. Не суть, в этой статье говорится о том, что они, эти люди, зимбабвийцы, подсыпают цианистый калий в места водопоя в этом, ну в таком огромном парке, чтобы отравить слонов. И я думаю, у этих ублюдков есть доступ к промышленному цианиду, который используется при добыче золота…

— Джереми, пожалуйста, следи за языком, — скромно замечает Астрид, нарезая помидоры.

— Я говорю, что от них, то есть от этой отравы гибнут и мелкие животные, и гепарды, и даже стервятники, которые питаются трупами гепардов, так что это — какой-то смертельный едоворот в природе! Но больше всего от этого страдают слоны, — он смотрит на меня так, будто я в этом виновата. Я стара. И я знаю: старики всегда во всем виноваты. — Ведь это же ни в чем не повинные существа?

— Зачем они это делают? — допытываюсь я.

— Убивают слонов? Ради слоновой кости. Ну у них же бивни.

— И сколько же слонов, — спрашиваю я, — они извели?

— Тут пишут восемьдесят, — отвечает Джереми. — Где-то целые горы из восьмидесяти мертвых слонов, отравленных цианидом. Господи, как же я иногда ненавижу людей!

— Да, — киваю я, — справедливо подметил.

— Как думаете, зачем им столько слоновой кости? — спрашивает Астрид, помешивая соус.

— Для резьбы, — отвечаю я. — Чтобы вырезать маленькие фигурки Будды. Убив слона, они вырежут из его бивней счастливого Будду. А потом продадут этого счастливого Будду американцам. И этот маленький Будда из слоновой кости будет красоваться на освещенной витрине.

— Это же несправедливо, — горячится Джереми, — люди больные совсем! Да эти слоны, больше люди, чем они, что б их…

— Это называется любостяжание, — замечаю я.

— Это что? — спрашивает он.

— Или попросту жадность. Иди и расскажи это Корине, — говорю я ему. — Она наверху смотрит телевизор. Ей это тоже не понравится. Она думает так же, как и ты.

— Я все еще ненавижу ее, — говорит он. — Я пока не могу с ней разговаривать. Из принципа. Она просто не…

— Знаю, знаю, — киваю я, — твой принцип ясен. Просто в конце концов, милый, тебе придется от него отказаться.

— И не говори, что это «пустяки», потому что это были не «пустяки». Если считать «пустяками» то, что она сбагрила меня на тебя и на отца, тогда вся наша жизнь — «пустяк», понимаешь?

— Да, — говорю я, — понимаю. Пока понимаю.