Мы возвращаемся домой и тем же вечером в разговоре за обеденным столом снова возникает мотив о жертвах капитализма. Можно подумать, что семейство у нас - все сплошь революционеры. На этот раз тон задает Джереми, притопав босыми ногами на кухню с верным своим iPhonом в руке. Я в это время пью чай. Внуку то ли шестнадцать, то ли семнадцать - точно, не помню. Мы с ним часто болтаем о пришельцах из космоса, и я потакаю ему, допуская их существование, но в тоже время потихоньку, шаг за шагом, стараюсь приобщить его к Богу. Однако, сегодня он озабочен другим чем-то. На нем футболка c его любимой Rage Against The Machine, а еще я замечаю, что у него проклюнулись усы и дали уже обильные всходы.
- Вообще офигеть, я, блин, поверить не могу, - обращается он ко мне. Я пропускаю мимо ушей эти его словечки. Пусть себе сквернословит - меня это не беспокоит, скорее даже забавляет, почему - и сама не знаю. - Бабуль, тебе нравятся слоны?
- Очень нравятся, - отвечаю, - хотя за всю жизнь ни с одним из них я не была знакома лично. - Он подсаживается ко мне за стол. Астрид готовит ужин. Уэсли в гараже чинит что-то или ерундой страдает, а Коринн наверху зависла перед телевизором. Где Люси я не знаю - надеюсь, что устроилась где-нибудь в комнате и читает. - Слоны - одни из самых грандиозных божьих творений, - продолжаю. - Я тут узнала, оказывается, они оплакивают умерших сородичей.
- Ну и посмотри, что за фигня там творится, - говорит Джереми, показывая мне экранчик телефона.
- Это слишком мелко. Я ничего не разберу.
- Давай, я прочитаю, - предлагает Джереми. Какой же, все таки, он красавчик. Мне нравится его общество. Любить внуков оказывается не трудно, все само собой происходит. А Джереми, к тому же, лицом напоминает мне покойного мужа.
- Прочитай, - отвечаю.
- Так сейчас, смотри, здесь пишут о том, как убивают слонов и все такое.
- Что с ними делают? - переспрашивает Астрид из-за плиты. - Как убивают?
- Ну, все в Зимбабве происходит, я даже знаю, где это - мы на географии проходили, ну так вот, здесь пишут, в этой статье, о том, что некие люди, какие-то зимбабвийцы, цианидом травят воду. Там есть что-то вроде огромных парков для животных, так они кидают яд в источники с водой, специально, чтобы отравить слонов. Скорее всего, эти ублюдки достают цианид на какой-нибудь золотоносной шахте...
- Джереми, пожалуйста, следи за своей речью, - нарочито спокойно просит Астрид. Сама при этом режет помидоры.
- А заодно еще убивают, ну этой, мертвой водой - все равно же убивают - животных поменьше, там, гепардов и потом еще разных стервятников, которые едят отравившихся гепардов, так что этот парк теперь словно огромная забегаловка в мавзолее под открытым небом, но в первую очередь этот цианид в источниках косит слонов одного за другим. - Он уставился на меня так, словно я во всем виновата. А я уже стара. И сама знаю: за беды этого мира в ответе старики. - Кому они помешали?
- А те люди зачем это делают? - спрашиваю его.
- Убивают слонов? Из-за бивней. Это как-никак слоновая кость.
- И сколько же слонов они убили? - спрашиваю снова.
- Написано, что восемьдесят, - отвечает Джереми. - Надо же, восемьдесят слонов траванулись цианидом насмерть и теперь валяются там все вповалку. Господи, до чего же, порой, я ненавижу людей.
- Да уж, - говорю. - Есть за что.
- И что же, к примеру, они будут делать со всеми этими бивнями, - спрашивает Астрид, размешивая соус.
- Безделушки, - отвечаю ей. - Миниатюрного Будду какого-нибудь вырежут. Слонов для того и убивают, чтобы из их бивней наделать много пухленьких, веселых Будд. А потом все эти жизнерадостные фигурки продать американцам. Да чуть не в каждой витрине сияет такой Будда из слоновой кости.
- Это полная лажа, - произносит Джереми. - Люди, блин, свихнулись на фиг. Да, черт возьми, слоны в тысячу раз добрее людей.
- Людьми движет алчность, - заявляю я.
- Что ими движет? - переспрашивает Джереми.
- Жадность, другими словами, все это из жадности. Иди, расскажи Коринн, - предлагаю я ему. - Она где-то наверху, смотрит телевизор. Эта история ей тоже не понравится. Вы с ней во многом на одной волне.
- Я все еще не хочу ее видеть, - говорит он. - И, тем более, говорить ничего не буду. Это моя твердая позиция. Просто она не...
- Хорошо, хорошо, - перебиваю я его. - Позиция - это я понимаю. Но ведь когда-нибудь, милый, тебе придется изменить ее.
- Вот только не говори, что все это пустяки, потому что это не пустяки. Отец и ты нянчились со мной, когда она нас бросила. И для меня это важно. Стоит только подумать, что это не важно и в жизни не останется ничего важного вообще, понимаешь?
- Да, - говорю, - понимаю. Пока что.