Возвращаемся домой, и за ужином вновь разгорается обсуждение капитализма, словно мы — кружок революционеров. На этот раз тему заводит Джереми. Еще до ужина, босым, он заходит на кухню, в руках — iPhone. Я сижу, пью чай. Ему шестнадцать или семнадцать, уж не припомню точно. Обычно мы с ним обсуждаем космических пришельцев, и ради Джереми я делаю вид, будто верю в их существование, чтобы затем плавно перевести разговор к религии, но сегодня его голова занята другим. На нем — футболка с группой «Rage Against the Machine», он отращивает усы и на сей раз небезуспешно.

— Ни хрена не могу в это поверить, — обращается он ко мне. Я ничего не имею против бранных слов. Совершенно. Почему-то они меня даже забавляют. — Ты хорошо относишься к слонам, бабушка?

— Весьма, но вживую ни одного не видела, — говорю в ответ. Мы сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли возится в гараже, Корин наверху что-то бормочет под телевизор. Не знаю, где Люси. Должно быть, сидит за книгой. — Впечатляющие божьи создания. Кажется, они скорбят, когда кто-то из них погибает.

— А теперь посмотри, какая хрень творится, — он тычет в маленький экран своего телефона.

— Слишком мелко, ничего не разгляжу.

— Прочитать тебе? — предлагает он. Все-таки хороший парень вырос! Мне нравится проводить с ним время. Даже усилий не требуется, чтобы любить внука, это выходит само собой. Вдобавок, Джереми слегка походит на моего покойного мужа.

— Давай, — говорю я.

— Ну, короче, тут о том, как убивают слонов и все такое.

— А что там с ними? — спрашивает Астрид, стоя у плиты. — Как их убивают?

— В общем, это в Зимбабве, мы проходили по географии, поэтому я знаю, где это. В этой статье пишут, что люди, то есть жители Зимбабве, добавляют цианид в водоемы, которые, типа, в таком большом парке, чтобы убить слонов. То есть, как я думаю, у этих мудаков есть доступ к промышленному цианиду, который используется при золотодобыче…

— Джереми, фильтруй речь, — сдержанно просит Астрид, нарезая помидоры.

— Короче, они убивали, в смысле отрава в водоемах убивала небольших зверьков, гепардов, а потом и стервятников, которые поедали мертвых гепардов, так что получился какой-то круговорот смерти в природе, но в основном из-за цианида в воде умирали слоны. А они ни в чем не виноваты, — он сверлит меня взглядом, как будто это моя вина. Что ж, мне много лет. Кого еще винить, если не старое поколение?

— Для чего им это? — спрашиваю я.

— Ну ради слоновой кости. У них же, типа, бивни.

— Сколько слонов пострадало?

— Тут пишут восемьдесят, — отвечает Джереми. — Восемьдесят мертвых слонов, которые отравлены цианидом и свалены в кучи. Господи, иногда я ненавижу людей.

— Есть за что, — отзываюсь я.

— А зачем им столько слоновой кости? — спрашивает Астрид, помешивая соус.

— Пойдет на резные изделия, — отвечаю я. — Они делают фигурки Будды. Убивают слонов, вырезают просветленного Будду и продают американцам. И маленький Будда из слоновой кости будет стоять в серванте с подсветкой.

— Это несправедливо, — говорит Джереми. — Люди — больные уроды. У слонов и то больше человечности.

— Это называется алчность, — говорю я.

— Как-как? — переспрашивает он.

— Жадность по-другому. Поинтересуйся у Корин, она наверху смотрит телевизор. Ей такое тоже не по душе. И говорит она, совсем как ты.

— Я все еще не переношу ее, — говорит он, — не могу пока с ней говорить. Это моя позиция. Просто она не …

— Знаю-знаю. Твоя позиция понятна. Но в конце концов тебе придется отступиться, мой хороший.

— Только не говори, что я делаю много шума из ничего, потому что это не так. Она оставила меня на папу и тебя, и если это не важно, тогда я вообще не знаю, что важно.

— Я понимаю. Еще не время, — отвечаю я.