Мы возвращаемся в дом и вечером на кухне вновь заводим разговор о капитализме, на этот раз с подачи Джереми. Не семья, а революционная ячейка, ей-богу! Незадолго до ужина я сижу за столом, пью чай, и тут заходит он — босиком, с айфоном в руках. Джереми шестнадцать или семнадцать, точно не поручусь. Обычно мы с ним болтаем о пришельцах. Я притворяюсь, что верю в них, — подыгрываю ему, чтобы остаться на дружеской ноге и мало-помалу обратить его к Господу Иисусу, — но сегодня он увлечен чем-то другим. На нем футболка c протестной рок-символикой, а еще, замечаю я, он снова отращивает усы. Эта попытка удачнее предыдущей.

— Вот ублюдки! Поверить не могу! — восклицает он, обращаясь ко мне.

Я не против того, что он иногда вворачивает бранные словечки. Серьезно. Меня это забавляет — сама не знаю, почему.

— Тебе нравятся слоны, бабуль? — спрашивает он.

— Очень даже нравятся, — отвечаю я. — Хоть мне и не доводилось встречаться ни с одним из них лично.

Мы сидим за столом. Астрид готовит ужин, Уэсли возится в гараже, а Коринн — наверху, воркует с телевизором. Где Люси я не знаю — должно быть, устроилась где-то в доме с книжкой.

— Слоны — одно из величайших творений Бога, — продолжаю я. — Я слышала, они даже скорбят по своим умершим сородичам.

— Тогда прочти-ка вот это, — гневно произносит он, тыча пальцем в крошечный экран смартфона.

— Слишком мелко, мне не разобрать.

— Хочешь, я тебе прочту? — спрашивает он.

Джереми — прелестный юноша! Обожаю проводить время в его компании. Что может быть проще, чем любить внука? У меня это выходит как-то само собой. К тому же, внешне Джереми немного напоминает мне моего покойного мужа.

— Конечно! — отвечаю я.

— В общем, здесь говорится об истреблении слонов, вот так.

— А конкретнее? — раздается голос Астрид из-за плиты. — Как именно их истребляют?

— В Зимбабве — кстати, я знаю, где это, мы проходили по географии — так вот, здесь, в статье, написано, что они, ну, жители Зимбабве добавляют цианид в резервуары с водой в этом, как его, национальном парке, чтобы слоны погибали. Видимо, у этих говнюков есть доступ к промышленному цианиду, с помощью которого добывают золото…

— Джереми, следи за языком, — одергивает его Астрид, попутно измельчая помидоры.

— Из-за них, в смысле, из-за отравленной воды, погибали мелкие животные, гепарды, стервятники, которые клевали мясо издохших гепардов. Какая-то жуткая смертельная пирушка под открытым небом! Но, в основном, умирали слоны. Эти безобидные создания! — он глядит на меня так, будто я лично виновата в гибели несчастных животных. Что ж, я стара, а старики, насколько я понимаю, в ответе за всё в этом мире.

— Но для чего им это? — спрашиваю я.

— Убивать слонов? Из-за слоновой кости. Ради их бивней.

— И сколько же они погубили?

— Восемьдесят, если верить статье, — говорит Джереми. — Восемьдесят мертвых слонов, отравленных цианидом. Целые груды мертвых слоновьих тел! Господи, как же я иногда ненавижу людей!

— Да уж, — откликаюсь я. — Есть за что.

— А зачем, по-твоему, им понадобилось столько слоновой кости? — спрашивает Астрид, помешивая соус.

— Из нее делают сувениры, — говорю я ей. — Статуэтки Будды. Слонов убивают, а из их бивней вырезают маленьких улыбающихся Будд, которых затем продают американцам. Знаешь, такие фигурки в стеклянных футлярах с подсветкой.

— Идиотизм! — восклицает Джереми. — Что у них вместо мозгов? В слонах и то больше человеческого, чем в этих людях, черт бы их побрал!

— Это называется алчность, — говорю я.

— А попроще? — не понимает он.

— То же, что жадность. Пойди, спроси у Коринн, — предлагаю я ему. — Она сейчас наверху, смотрит телевизор. Коринн не выносит всего этого, как и ты. Даже говорит теми же словами.

— Я всё ещё ненавижу её, — произносит Джереми. — И пока не могу с ней разговаривать. Это дело принципа. Она не…

— Знаю, знаю, — прерываю я его. — Твои принципы мне понятны. Но со временем тебе придется отказаться от них, милый.

— Только не говори, что всё это пустяки. Ничего подобного! Она бросила папу, оставила тебя нянчиться со мной. Назвать такое пустяком язык не поворачивается.

— Да, понимаю тебя, — киваю я и добавляю, — слишком мало времени прошло.