Чарльз Бакстер «АЛЧНОСТЬ»


Мы возвращаемся в дом, и этим вечером за обеденным столом снова всплывает тема капитализма. Похоже, что мы — семья революционеров. На этот раз дух протеста исходит от Джереми, который перед ужином заходит на кухню босиком с айфоном в руке. Я сижу и пью чай. Не могу вспомнить, сколько ему лет — шестнадцать или семнадцать. Обычно мы с ним разговариваем о космических пришельцах, и я притворяюсь, что они существуют, чтобы подстроиться под него и в конце концов перевести разговор на Иисуса. Однако сегодня вечером мой внук смотрит что-то другое. На нём футболка с символикой «Rage Against the Machine», и я замечаю, что на этот раз ему удалось отрастить усы.


— Блин, я не могу в это поверить, — обращается он ко мне. Честное слово, я не раздражаюсь, когда он использует неприличные слова. Не знаю почему, но меня это забавляет. — Бабушка Ди, тебе нравятся слоны?


— Очень нравятся, — отвечаю я, — хотя я лично не была знакома ни с одним из них.


Мы сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли чем-то занят в гараже, а Коринна наверху воркует перед телевизором. Где Люси, я не знаю — наверно, где-нибудь в доме сидит над книгой.


— Слоны — одни из величайших творений Божьих, — говорю я. — Насколько я понимаю, они оплакивают своих умерших.


— Вот посмотри на это ублюдство, — говорит Джереми, указывая на маленький экран телефона.


— Там слишком мелко. Я не могу разглядеть.


— Хочешь, прочитаю? — спрашивает он. Какой он красивый молодой человек. Мне нравится его общество. Любить внука так легко, для этого не требуется никаких усилий. Кроме того, лицом он немного напоминает мне покойного мужа.


— Конечно, — говорю я.


— Ну, видишь ли, там пишут про то, как слонов убивают и всякое такое.


— Что с ними делают? — спрашивает Астрид, подняв голову от плиты. — Как убивают?


— Значит, так: в Зимбабве — я знаю, где это находится, потому что мы проходили на географии — короче, в этой статье говорится, что они, эти люди, зимбабвийцы, добавляли цианид в водоёмы в этом, как его там, огромном парке, чтобы убивать слонов. И у этих ублюдков, я думаю, есть доступ к промышленному цианиду, который используют при добыче золота…


— Джереми, пожалуйста, следи за своим языком, — скромно говорит Астрид. Теперь она нарезает помидоры кубиками.


— И они убивали, то есть вода из отравленного водоёма убивала маленьких животных, гепардов, а затем стервятников, которые поедали гепардов, как только те умирали, так что получается что-то типа смертельной забегаловки под открытым небом. Но больше всего цианид в водоёмах убивал слонов, — он смотрит на меня так, словно я в чём-то виновата. Я старая и понимаю: старики виноваты во всём. — А ведь слоны безобидны?


— Зачем они это делали? — спрашиваю я.


— Зачем убивали слонов? Ради слоновой кости. У них есть эти, как их там, бивни.


— Со сколькими слонами они так поступили? — спрашиваю я.


— Здесь написано «восемьдесят», — отвечает Джереми. — Восемьдесят мёртвых слонов, отравленных цианидом, лежат штабелями. Господи, иногда я ненавижу людей.


— Да, — говорю я, — есть за что.


— Как ты думаешь, зачем им нужно столько слоновой кости? — спрашивает Астрид, помешивая соус.


— Для резьбы, — отвечаю я. — Они вырезают маленьких Будд. Убивают слонов и вырезают счастливого Будду. Потом счастливого Будду продают американцам. Маленького Будду из слоновой кости ставят в освещённую витрину.


— Это так неправильно, — говорит Джереми. — Люди просто больные ублюдки. Ё моё, да слоны более человечны, чем люди.


— Это всё алчность, — говорю я.


— Что? — переспрашивает он.


— То же самое, что и жадность. Иди спроси Коринну, — предлагаю я ему. — Она наверху, смотрит телевизор. Ей это тоже не нравится. Она говорит совсем как ты.


— Я всё ещё ненавижу её, — отвечает он. — Не могу пока с ней разговаривать. Для меня это принципиально. Она просто не…


— Знаю, знаю, — говорю я. — Мне твои принципы понятны. Но в конце концов тебе всё-таки придётся уступить, милый мой.


— Ты не можешь говорить мне, что это неважно, потому что это важно. Если то, что она свалила на тебя и папу заботу обо мне — неважно, то тогда вообще нет ничего важного, понимаешь?


— Да, — говорю я, — понимаю. Пока что.