Мы возвращаемся в дом, и вечером за столом снова поднимается тема капитализма — этакая сходка революционеров, по-другому не скажешь. На этот раз начинает Джереми, незадолго до ужина босиком пришлепав на кухню с айфоном в руке и застав меня за чаепитием. Ему шестнадцать лет (или семнадцать — я постоянно путаю). Вообще-то мы с ним любим разговаривать об инопланетянах. Я рьяно утверждаю, что они существуют, преследуя тем самым две цели: порадовать внука и изящно направить беседу в религиозное русло, чтобы постепенно склонить его к вере. Но сейчас голова у Джереми занята другим. Я внимательно его разглядываю: на нем футболка с надписью Rage Against the Machine — он слушает эту группу, — а над губой пробиваются долгожданные усы.


— Да блин, фигня какая-то, не может такого быть, — он смотрит на экран телефона.


Меня ничуть не коробят его словечки. Вот честно. Скорее, я нахожу их забавными, сама не знаю почему.


— Ба, ты как к слонам относишься?

— Я их просто обожаю. Хотя ни разу не видела вживую.


Мы с Джереми сидим за кухонным столом, Астрид готовит ужин. Уэсли ушел в гараж, а Корин наверху смотрит телевизор и наверняка что-то бубнит себе под нос. Где Люси — понятия не имею. Должно быть, затаилась с книжкой в укромном уголке.


— Слоны — одно из величайших творений Господних, — говорю я. — Слышала, что они способны оплакивать погибших сородичей.

— Посмотри, какая хрень творится, — Джереми сует телефон мне под нос.

— Не вижу ничего, слишком мелко.

— Тебе прочитать?


Какой же он красавчик. Балдею от него. Внуков любить несложно: никаких обязательств, люби себе и все. А еще Джереми напоминает мне моего покойного мужа.


— Конечно.

— Ну, это, в общем, новость об убийстве слонов.

— Убийстве? В смысле? — переспрашивает стоящая у плиты Астрид.

— Ну, здесь пишут, что в Зимбабве — мы недавно на географии проходили, где это, — какие-то придурки добавляют цианид в водоемы, куда слоны приходят на водопой. В этих, как их, ну, таких больших парках, и слоны потом умирают. И цианид у этих ушлепков типа промышленный, такой используют при добыче золота.

— Джереми, давай без этих словечек, — ласково говорит Астрид, нарезая помидоры.

— Еще от отравленной воды умирают звери поменьше, гепарды там и прочее, а потом их едят стервятники и тоже умирают. Получается такая типа столовая «В последний путь». Но больше всего это бьет именно по слонам. А они ведь безобидные, правда?


Джереми впивается в меня взглядом, словно обвиняя в гибели слонов. Понятно, я старая. А старики всегда за все в ответе.


— Зачем они так делают? — спрашиваю я.

— Зачем убивают? Ради слоновой кости. У них же эти, как их, бивни.

— Сколько слонов погибло?

— Тут пишут, что восемьдесят. Только представь себе эту груду мертвых слонов, отравленных цианидом. Господи, я иногда просто ненавижу людей.

— Небезосновательно, — я согласно киваю.

— А что они делают с этими бивнями? — интересуется Астрид, помешивая соус.

— Вырезают изделия, — объясняю я. — Например, маленьких костяных Будд. Убил слона — вырезал улыбающегося Будду. Потом посадил его в витрину с подсветкой и продал американцам.

— Это же ненормально, — кипятится Джереми. — Они вообще какие-то больные на голову. Да в слонах, блин, больше человеческого, чем в людях.

— Это называется алчность, — говорю я.

— Как-как? — переспрашивает он.

— Ну, то же самое, что жадность. Иди, спроси у Корин. Она наверху, смотрит телевизор. Ей тоже все это не нравится. Она придерживается тех же взглядов, что и ты.

— Я ее еще не простил, — говорит Джереми. — Я с ней не разговариваю. Я так решил. Она просто…

— Знаю, знаю, — подхватываю я. — Твое решение вполне понятно. Но, дорогой, тебе все равно придется рано или поздно сменить гнев на милость.

— Только не говори мне, что ничего страшного не случилось! Случилось. Она меня бросила на тебя и папу, а сама ушла, и это ни фига не ерунда, понятно?

— Теперь понятно, — отвечаю я.