Мы с Коринной вернулись домой, и вечером за ужином речь опять заходит о капитализме. У нас семейка борцов с системой. В этот раз тему поднимает Джереми: он пришлепал перед ужином на кухню босиком, с айфоном в руках. Я сижу и пью чай. Ему то ли шестнадцать, то ли уже семнадцать. Обычно мы с ним болтаем о пришельцах. Я делаю вид, что тоже в них верю, чтобы не портить с ним отношения. Я еще приведу его к Богу. Но сегодня Джереми гложет что-то другое. На нем футболка с логотипом рок-группы Rage Against the Machine. Над губой пушок: опять пытается отрастить усы. На этот раз ему даже идет.

«Это пиздец! — бросает он мне. Пусть ругается, я не сержусь. Правда. Меня это веселит. Не знаю, почему. — Ба, ты любишь слонов?»

«Обожаю, — отвечаю я, — хотя лично ни с одним не знакома». Мы сидим за большим столом. Астрид готовит ужин, Уэсли копается в гараже, Коринна на втором этаже бормочет перед телевизором. А где Люси? Не знаю, сидит где-то, читает. «Благороднейшие из тварей Божьих, — добавляю я. — Слоны скорбят по умершим собратьям».

«Бля, ну ты посмотри!» — Джереми тычет пальцем в экранчик телефона.

«Слишком мелко. Не вижу».

«Давай я прочитаю?» — предлагает он. Какой красивый юноша. Люблю проводить с ним время. Любить внуков вообще легко, не нужно прилагать никаких усилий. Да и лицо его напоминает мне покойного мужа. Самую капельку.

«Давай», — отвечаю я.

«Ну смотри, тут типа про слонов, про то, как их типа убивают».

«Что там со слонами? — бросает Астрид, стоя у плиты. — Как их убивают?»

«Короче, в Зимбабве, — это страна такая, я даже знаю, где она, мы в школе проходили, — так вот, тут написано, в статье этой, что их убивают эти самые, зимбабвийцы, подмешивают цианид в водопои в огромном таком заповеднике, чтобы убить слонов. Так вот, у этих уебков куча цианида, они им золото добывают…»

«Джереми, не ругайся», — робко произносит Астрид. Она режет помидоры.

«Ну и они, отравленные водопои то есть, убивают всяких мелких животных, гепардов, а потом стервятников, которые жрут сдохших гепардов, там блин шведский стол, они все пьют, жрут и мрут, но больше всех от цианида умирает слонов, — он смотрит на меня так, будто я в этом виновата. Я уже старая. Прекрасно понимаю: старики за все в ответе. — Их-то за что?»

«И зачем они это делают?» — спрашиваю я.

«Слонов зачем убивают? Слоновая кость. У них типа из нее бивни».

«И сколько слонов они так убили?»

«Тут написано: восемьдесят, — отвечает Джереми. — Восемьдесят отравленных трупов слонов, сваленные в гниющую кучу. Боже, как же я иногда ненавижу людей».

«Да, — говорю я. — Я тебя понимаю».

«А куда им столько слоновой кости?» — спрашивает Астрид, помешивая соус.

«Вырезают из них безделушки всякие, — отвечаю я. — Фигурки маленького Будды. Убивают слонов и вырезают улыбающегося Будду. Потом продают улыбающегося Будду американцам. А те смотрят на него и радуются».

«Это неправильно, — говорит Джереми. — Уроды. Слоны, блядь, человечнее их всех».

«Это все алчность», — говорю я.

«Чего?» — удивляется он.

«То же самое, что жадность. Спроси у мамы, — отвечаю ему я. — она на втором этаже, телевизор смотрит. Ей тоже алчность не нравится. Вы похожи».

«Я все еще злюсь, — говорит он. — Не могу пока с ней говорить. У меня правило такое. Она даже не…»

«Понимаю, понимаю, — говорю я. — и правило твое понимаю. Но рано или поздно тебе придется его нарушить, зайчик мой».

«Только не говори мне, что это пустяк, никакой это не пустяк. Если бросить тебя и папу и меня — это пустяк, то что тогда не пустяк, а?»

«Хорошо, — отвечаю я. — Я тебя слышу. Поговорим об этом потом».