Мы возвращаемся домой, и вечером перед ужином снова поднимается тема капитализма. Мы становимся похожими на семейку революционеров. На этот раз начинает Джереми, который заходит в кухню босиком и держит в руках айфон. Я сижу и пью чай. Ему шестнадцать или семнадцать, точно не помню. Обычно мы обсуждаем пришельцев, и я притворяюсь, будто верю в их существование, чтобы развлечь его и в конце концов вывести на разговор об Иисусе, но сегодня он отвлекся на кое-что другое. Джереми надел свою футболку с изображением группы Rage Against the Machine, и я замечаю, что он отращивает усы, на сей раз более успешно.


— Мать твою, не могу поверить, – обращается он ко мне. Я не возражаю, когда он использует ругательства. Правда нет. Меня это скорее веселит, не знаю почему.
— Бабушка Ди, тебе нравятся слоны?
— Очень нравятся, — отвечаю я, — хотя ни с одним не была знакома лично.
Мы сидим за кухонным столом. Астрид готовит ужин, Уэсли что-то делает в гараже, а Коринна наверху перед телевизором мурлычет себе под нос. Где Люси, я не знаю, полагаю, сидит и читает где-то в доме.
— Слоны — одни из величайших творений Божьих, — продолжаю я, — и, насколько знаю, они оплакивают своих усопших.
— Только взгляни на эту фигню, — говорит он и показывает маленький экран телефона.
— Он слишком мал, не могу ничего разглядеть.
— Давай прочитаю вслух, — предлагает Джереми.
Он так хорош собой. Мне нравится с ним общаться. Любить внука так просто, для этого не требуется никаких усилий. Кроме того, чертами лица он немного напоминает мне последнего мужа.
— Конечно, — отзываюсь я.
— В общем это про слонов, которых убивают, и все такое.
— И что же? — спрашивает Астрид из-за плиты. — Как их убивают?
— Короче, в Зимбабве, про которое я знаю из уроков географии, в общем в этой статье говорится, что эти люди, эти зимбабвийцы, добавляют цианид в водоемы в таком типа огромном парке, чтобы убивать слонов. Видимо эти ублюдки имеют доступ к промышленному цианиду, который они используют при добыче золота.
— Джереми, прошу, следи за языком, — сдержанно произносит Астрид, нарезая помидоры.
— И эти, ну отравленные водоемы уничтожают животных помельче типа гепардов, а затем стервятников, которые питаются мертвыми гепардами, так что получается одна большая закусочная смерти под открытым небом, но больше всего цианид в водоемах убил слонов, которые совершенно беззащитны.
Он смотрит на меня, словно это я во всем виновата. Что ж, я стара. Знаю, что во всем принято винить старых.
— Зачем они это делают? — спрашиваю я.
— Убивают слонов? Ради слоновой кости. У них же что-то вроде бивней.
— И скольких слонов, — продолжаю я, — они уже уничтожили?
— Здесь говорится — восемьдесят, — отвечает Джереми, — восемьдесят мертвых слонов, отравленных цианидом, лежат безжизненными грудами. Господи, иногда я ненавижу людей.
— Да уж, — откликаюсь я, — и то правда.
— Как думаешь, что они делают со всей этой слоновой костью? — спрашивает Астрид, помешивая соус.
— Делают статуэтки, — говорю я. — Они вырезают маленьких Будд. Убивают слонов и вырезают счастливых Будд. А затем продают счастливых Будд американцам. А затем маленький Будда из слоновой кости оказывается за витриной.
— Это так несправедливо, — говорит Джереми. — Люди  больные ублюдки. Эти слоны более человечны, мать вашу, чем люди.
— Это все алчность, — говорю я.
— Это  что? — спрашивает Джереми.
— Это другое слово для жадности, — отвечаю я. — Иди и спроси у Коринны, она наверху смотрит телевизор. Ей это тоже не нравится. Выражается точь-в-точь как ты.
— Я все равно ненавижу ее, — отвечает он. — Не могу с ней разговаривать. Из принципа. Она никогда не была…
— Знаю, знаю, — говорю я. Понимаю твою принципиальность. Но рано или поздно тебе придется поступиться ею, дорогой.
— Не говори мне, что это пустяк, потому что никакой это не пустяк. Если пустяк то, как она бросила меня на вас с папой, тогда ничего вообще не имеет значение, понимаешь?
— Да, — отвечаю я, — понимаю. До поры до времени.