Найша Долан, «Ух, какие времена!»

Завтра же вечером я пересказала тот самый спор Джулиану. Он курил — а между затяжками кивал и соглашался как раз там, где нужно.

— Ты вообще, — спросила я — с кем-нибудь вместе жил?

— Да, конечно, в Оксфорде, и ещё когда в Лондоне обосновывался. Почти всегда соседи у меня были что надо. Хотя у одного винтика в голове не хватало. Я тогда в универе учился на последнем курсе. А он писал магистерскую про что-то там экзистенциальное и очень сложное. И ночами бродил — и об этом всё бормотал. Да, и ещё ничего твёрдое не ел — всё запихивал в огромный, мать его, блендер. Жить не мог без смузи. Наверное, в этом году стал лучшим на курсе.

— Так, значит, одному-то жить лучше?

— Ещё как лучше.

Никто из нас не указал: на самом-то деле теперь он живёт вовсе и не один.

Мы допили бутылку вина, и он пошёл за следующей.

У меня джинсы разошлись по шву — сверху, в шагу. Я ковырнула эту дырку, а как услышала, что он возвращается, отдёрнула руку. И спросила:

— А как тебе твоя бывшая?

Он повертел бокал:
— Классная была. Ей пришлось в Лондон вернуться.

— А давно?

— Несколько месяцев назад.

— Жалеешь хоть сколько-нибудь?

— Совсем не жалею. И замутить с ней опять меня вовсе не тянет.

Мы пили вино, и молчали, и оба наслаждались. Диванные подушки у него, я приметила, были прекрасные: в вельветовых наволочках — серые, а в атласных — золотистые и цвета слоновой кости. Я подхватила одну из них, обняла, прижала к груди.

О преподавании истории он говорил, когда мы впервые встретились, и я тогда сомневалась: а ну как он шутит. Мне и сейчас-то не верилось. Вот я и спросила:
— А что, если сможешь дом завести, будет уже и не важно, чем заниматься?

— Я об этом никогда и не думал: ведь на нашем веку такое вряд ли случится. А случись оно — может, я бы в Оксфорде остался, и было бы в моей жизни куда больше истории. Но залипать-то на ней смысла нет. Всячески уважаю тех, кто своим страстям потакает, по, как по мне, когда всё устаканилось — лучше.

«А он вот так говорит — и считает, что в его-то словах смысл есть?»

— Но ведь бывает и хуже. Вдруг и со страстями не выгорит, и не устаканится ничего.

— Ава, давай-ка начистоту: ты и я вусмерть заколебались, но я хоть за аренду плачу.

— Ещё как.

— И мы ведь и есть — новая «belle époque».

— Друг друга деньгами выручаем, а сами долги не платим — те ещё засранцы.

— Кто деньгами выручают — они ведь не все засранцы.

— Ага, только ты.

— Только я.

— Мне нравится с тобой говорить, — сказала я… и поняла: ляпнула-то невесть что. — Когда кто-то подтверждает, что да, вот я, есть, то мне уже можно не волноваться.

— Хорошо.

— И тебе нравится, когда я здесь?

— Да, — ответил он. — С тобой здорово. А если места хватит и мне захочется жить тут с тобой, то нет же причин отказываться.

— То есть, по-твоему, тебе так удобно?

— Не «удобно». Твоими стараниями я тут говорю расчётливо. А в этом, по-моему, есть смысл.

И он, кажется, чуть придвинулся ко мне по дивану, хоть с места не трогался.

— А если пропадёт смысл, — спросила тогда я, — ты, может быть, перестанешь у меня допытываться?

— Ты имеешь в виду, перестану ли я делать то, что мне самому кажется бессмысленным?

Я наклонилась, чтобы снова налить себе полный бокал вина. И наши ноги соприкоснулись.

— Подожди, давай я, — и он сам, наливая бокал, склонился ко мне ещё ближе.

Я и подождала.