Ниша Долан «Бурные времена»

Следующим вечером я пересказала спор Джулиану. Он курил сигарету и в перерывах между затяжками кивал и поддакивал в нужных местах.


Я спросила:
— У тебя когда-нибудь были соседи по комнате?
— Да, конечно, в Оксфорде и первое время в Лондоне. В основном нормальные ребята. Только один парень оказался совершеннейшим психом. Это был мой последний год в Универе. Он писал диплом о каких-то экзистенциальных дилеммах. Всю ночь кружил по комнате и бубнил себе под нос. И никогда не ел твердую пищу — перемалывал все в своем идиотском здоровенном блендере. Питался одними смузи. Кажется, он стал первым по успеваемости в тот год.
— Так что, одному жить лучше?
— Значительно лучше.


Никто из нас не упомянул, что на самом деле он больше не жил один. Мы допили вино, и Джулиан пошел за новой бутылкой. На моих джинсах протерлась дырка в паху. Я стала ее ковырять, но отдернула руку, услышав, как он возвращается.


— Какой была твоя последняя девушка? — спросила я.
Он покрутил бокал.
— Вполне себе. Ее перевели обратно в Лондон.
— Как давно это было?
— Несколько месяцев назад.
— Жалеешь?
— Нисколько. Что было — то прошло.


Мы потягивали вино и наслаждались молчанием друг друга. Я заметила, что у него красивые подушки: из шероховатого вельвета и сатина цвета золота и слоновой кости. Я взяла одну из них и прижала к груди.


—То, что ты говорил о своем желании стать учителем истории, — произнесла я, — ты просто пускал мне пыль в глаза?
— Естественно. Я рад, что другие идут в преподаватели, но что до меня, я лучше буду гнаться за туманной перспективой накопить на собственный дом.


Он упоминал о преподавании истории во время нашей первой встречи, и я не была уверена, не шутил ли он тогда. И до сих пор не уверена. Я спросила:


— А если бы ты мог купить дом вне зависимости от того, кем работаешь?
— Я никогда не задумывался об этом, потому что все равно на нашем веку этого не случится. Возможно, я бы остался в Оксфорде и продолжил изучать историю.
Давай не будем зацикливаться на этом. Я уважаю тех, кто верен делу своей жизни, но сам предпочитаю стабильность.


Я спросила себя, не хотел ли он на этом закрыть эту тему.


— Все могло быть и хуже, — ответила я. — У тебя могло не быть ни дела жизни, ни стабильности.
— Скажу прямо, Ава: мы оба опустошены внутри, но мне, по крайней мере, есть чем платить за квартиру.
— В общем-то, да.
— Мы представители новой «belle époque»1.
— Мерзкие банкиры и нищеброды.
— Не все банкиры мерзкие.
— Ага, только ты.
— Только я.
— Мне нравится разговаривать с тобой, — сказала я, что прозвучало, надо сказать, довольно глупо. — Я будто чувствую почву под ногами, словно кто-то может подтвердить, что я реально существую.
— Здорово.
— Тебе нравится, что я здесь?
— Да. — ответил он. — Ты приятная компания. И раз у меня есть это место и мне нравится делить его с тобой, почему бы мне не делать этого?
— Ты имеешь в виду, тебя это устраивает.
— Не «устраивает». Это звучит слишком расчетливо. Я говорю, что в этом есть смысл.


Казалось, он стал ближе ко мне на диване, чем секунду назад, хотя и не сдвинулся с места.


— А если бы это потеряло смысл, ты бы перестал меня приглашать? — спросила я.
— Ты спрашиваешь, перестал бы я делать что-то, что потеряло для меня смысл?


Я наклонилась, чтобы наполнить свой бокал. Наши ноги соприкоснулись.


— Давай я, — сказал он и завис надо мной, наливая вино.


Я ждала.

1 (прим. пер.) Прекрасная эпоха (франц.), период европейской истории между 1890 и 1914 годами. Словосочетание указывает на период ускоренного технического прогресса, экономических успехов, роста числа меценатов и — на волне этого — расцвета культуры во Франции, Великобритании, России и др. странах Европы.