Следующим вечером я пересказала суть претензий Джулиану. Он кивал и поддакивал мне в соответствующие моменты, попутно затягиваясь сигаретой.

– Ты когда-нибудь жил с соседями по квартире? – спросила я.

– Да, конечно, в Оксфорде, и когда я только начинал в Лондоне. Большинство из них были ничего, хотя один оказался совершенно поехавшим. Когда учился на последнем году универа, мой сосед писал диссертацию по какой-то экзистенциальной дилемме. Было слышно, как он ночами напролёт бродит и бормочет об этом. И он вообще не ел твердую пищу: всегда всё пропускал через свой большой, мать его, блендер. Только смузи и питался. Вроде он стал первым по своему потоку.

– Значит, лучше жить отдельно?

– В разы лучше.

Никто из нас не озвучил тот факт, что теперь он жил не совсем один. Мы допили вино, и Джулиан отправился за другой бутылкой. На внутреннем шве моих джинсов, ближе к верху бедра, была дырка, которую я начала её теребить, но отдёрнула руку, заслышав его возвращение.

– Какой была твоя последняя девушка? – поинтересовалась я.

Он задумчиво покрутил свой бокал.

– Вполне ничего. Её перевели обратно, в Лондон.

– Как давно?

– Несколько месяцев назад.

– Жалеешь об этом?

– Нет, ничуть. Что прошло, то прошло.

Мы потягивали вино и наслаждались взаимным молчанием. Его подушки, отметила я, были симпатичными: из вельвета гравийно-серого оттенка, сатина цвета слоновой кости и золота. Я подняла одну из них и, обняв, прижала к груди.

– Ты как-то упомянул, что хотел бы быть учителем истории, – вспомнила я. – Ты же тогда просто всякую фигню нёс?

– Целиком и полностью. Я, конечно, рад, что кто-то преподаёт историю, но сам предпочитаю иметь хотя бы призрачную перспективу обзавестись собственным домом.

Он рассказал о своем желании обучать этому предмету во время нашей первой встречи, и я не могла понять, шутил ли он. До сих пор не понимала. Поэтому продолжила:

– А что, если бы ты мог приобрести дом независимо от рода деятельности?

– Никогда не думал об этом, потому что в этой жизни такое точно не возможно. Наверное, я бы остался в Оксфорде, чтобы уделить истории больше времени. Но нет смысла подолгу размышлять об этом. Я, безусловно, уважаю тех, кто посвящает жизнь любимому делу, но для себя выбираю стабильность.

Интересно, был ли осмысленным его ответ.

– Могло быть и хуже, – продолжила я. – У тебя могло бы и не быть ни любимого дела, ни стабильности.

– Говоря откровенно, Ава, то пусть у нас и нет огонька в глазах, но я хотя бы могу оплачивать аренду?

– Типа того.

– Мы и правда живём в новую «прекрасную эпоху»[1]...

– Засранцев-банкиров и нищебродов.

– Не все банкиры – засранцы.

– Ну да, только ты.

– Только я.

– Мне нравится наше общение, – сказала я и тут же поняла, как глупо прозвучала. – Это помогает мне чувствовать себя настоящей, будто доказывает, что я реально существую.

– Здорово.

– Ты не против, что я провожу у тебя время?

– Нет, – ответил он. – Ты – хороший собеседник. И раз уж у меня есть свободное место, которое, к тому же, приятно разделить с тобой, то почему бы и нет?

– Хочешь сказать, что для тебя это приемлемо?

– Я бы не сказал «приемлемо». Твоими словами я прозвучу каким-то расчётливым. Я имею в виду, что это логично.

За несколько мгновений расстояние, что разделяло нас на диване, будто бы сократилось, хотя Джулиан и не двигался.

– А если бы это перестало быть логичным, перестал бы ты меня приглашать? – спросила я.

– То есть стал бы я делать то, что кажется мне нелогичным?

Я склонилась над ним, чтобы наполнить свой бокал, и наши ноги соприкоснулись.

– Позволь, я помогу, – предложил он и, пока наливал вино, приблизился ко мне вплотную.

Я ждала.

[1] – Прекрасная эпоха (фр. Belle Époque) – условное обозначение периода европейской истории между 1890 и 1914 годами. Это период, характеризующийся оптимизмом, региональным миром, экономического процветания, вершины колониальных империй и технологических, научных и культурных инноваций.Belle Époque был назван в ретроспективе, когда его стали считать «золотым веком» в отличие от ужасов Первой мировой войны.