На следующий вечер я пересказала спор Джулиану. Он курил и между затяжками кивал и соглашался в нужных местах.

- Ты когда-нибудь делил с кем-нибудь жилье? – спросила я.

- Да, конечно, в Оксфорде, и когда в Лондоне начинал. Большинство были отличными ребятами. А один попался совсем чокнутый. В мой последний год в универе. Этот парень писал диссертацию по экзистенциальной дилемме. Слышала бы ты, как он бродил и бормотал всю ночь. И ещё никогда не ел твердую пищу – все перемалывал в этом чертовом блендере. Жил на смузи. Думаю, в рейтинге своего выпуска он стал первым.

- Получается жить одному лучше?

- Гораздо лучше.

Никто из нас не упомянул, что на самом деле он больше не живет один. Вино закончилось, и Джулиан пошел за следующей бутылкой. У меня на джинсах разошелся шов около бедра в самом верху. Я поковыряла дырку, и отдернула руку, когда услышала, как возвращается Джулиан.

Спросила:

- Какой была твоя последняя подружка?

Он покрутил бокал:

- Отличная девчонка. Ее отправили обратно в Лондон.

- Как давно?

- Несколько месяцев уже.

- Жалеешь?

- Нисколько. Что было, то прошло.

Мы пили вино и наслаждались молчанием. Диванные подушки, отметила я, очень красивы: напоминающий гальку вельвет, золотисто-кремовый атлас. Я взяла одну и прижала к груди.

- Насчет того, что ты говорил раньше, будто хочешь быть учителем истории, - спросила я, - просто мозги мне пудрил?

- Именно так. Рад за тех, кто этим занимается, что касается меня, не хочу упустить возможность, пусть и призрачную, обзавестись собственным домом.

Он говорил о преподавании истории в нашу первую встречу, и я не была уверена, что он шутит. И до сих пор не уверена.

- А если ты мог бы обзавестись домом, независимо от того, чем занимаешься?

- Никогда об этом не думал, потому что в нашей жизни такого, наверняка, не случится. Возможно, остался бы в Оксфорде и занимался историей. Но нет смысла об этом рассуждать. Я очень уважаю людей, которые следуют предмету своей страсти, но сам предпочитаю стабильность.

Я задалась вопросом, подразумевает ли он своим высказыванием правоту.

- Могло быть и хуже, - заметила я, – если бы у тебя не оказалось не только страсти, но и стабильности.

- То есть, Ава, как говорится, внутри нас пустота, но я, по крайней мере, способен оплачивать аренду?

- Примерно так.

- Мы на самом деле представители новой belle époque*.

- Банкиры-засранцы и бездельницы.

- Не все банкиры засранцы.

- Ага, только ты.

- Только я.

- Мне нравится с тобой болтать, - сказала я и поняла, что прозвучало глупо. – Это дает чувство осязаемости, словно кто-то подтверждает, что я живая.

- Ну и хорошо.

- Ты не против, что я здесь?

- Нет, - ответил он. – Ты – хорошая компания. Если у меня есть жилье, и мне нравится делить его с тобой, нет причин этого не делать.

- Хочешь сказать, тебя это устраивает.

- Неподходящее слово. Звучит как-то расчетливо. Я просто говорю, что это логично.

Он казался ближе, чем был за минуту до этого, хотя не сдвинулся с места.

- Если бы это перестало быть логичным, ты перестал бы меня приглашать? - спросила я.

- Имеешь в виду, делал бы я то, что не имеет для меня смысла?

Я потянулась, чтобы наполнить бокал. Наши ноги соприкоснулись.

- Позволь мне, - сказал он и склонился надо мной, наливая. Я ждала.


* «Прекра́сная эпо́ха» (фр. (La) Belle Époque) — условное обозначение периода европейской истории между 1871 и 1914 годами.