Следующим вечером я пересказала ссору Джулиану. Он задумчиво курил, а между затяжками кивал и ловко поддакивал.
— Ты уже снимал квартиру с кем-нибудь? — спросила я.
— Да, конечно, когда учился в Оксфорде и когда переехал в Лондон. Большинство из них были хорошие ребята. Один был совсем придурок. Это был мой последний год в универе. Он писал диссертацию по какой-то экзистенциальной проблеме. Помню, как он ходил туда-сюда всю ночь, бормоча себе под нос. А еще он никогда не ел твердую пищу — все пропускал через свой чертов блендер! Прямо жил на смуззи. Думаю, он стал лучшим в своем выпуске.
— Значит, одному жить лучше?
— Определенно лучше.
Хотя ни он, ни я не заикнулись о том, что больше не жили по одиночке. Мы допили вино и он пошел за следующей бутылкой. Я обнаружила, что у меня на джинсах порвался шов чуть выше колена, и начала ковырять эту дырку, но услышала его шаги и быстро одёрнула руку. Я спросила:
— А твоя последняя девушка — какой она была?
— Нормальная, — он покачивал бокал в руке. — Ей пришлось вернуться в Лондон.
— Давно это было?
— Несколько месяцев назад.
— Сожалеешь?
— Нисколько. Я назад не оглядываюсь.
Мы пили вино и наслаждались тишиной. Я засмотрелась на подушки на его диване: серый рубчатый вельвет со вставками из белого с золотом сатина. Я взяла одну и прижала к груди.
— Помнишь, ты раньше говорил, что хочешь стать учителем истории? — спросила я. — Это ты наплёл мне?
— Конечно! Я рад, что другие так делают, но как по мне, то я бы не отказался от туманных планов на собственное жилище.
Про преподавание истории он мне рассказывал в нашу первую встречу. Тогда мне показалось, что он пошутил, хотя я не была уверена. Я и сейчас не уверена. Я поинтересовалась:
— А что если у тебя был бы дом в любом случае?
— Никогда не думал об этом, потому что такое точно не произойдет, не в этой жизни. Может, я бы остался в Оксфорде и продолжил заниматься историей. Но я не вижу смысла размышлять об этом. Я уважаю тех, кто следует за своей мечтой, но сам предпочитаю стабильность.
Мне стало интересно, значат ли его размышления для него хоть что-то.
— Всё могло бы быть хуже, — сказала я. — У тебя могло бы не быть ни мечты, ни стабильности.
— Честно говоря, Эйва, у нас обоих за душой ничегошеньки, но я хотя бы могу платить аренду?
— Пожалуй.
— А ведь мы реально новое поколение!
— Банкиры-мудаки да нищеброды.
— Не все банкиры — мудаки.
— Ага, только ты.
— Только я.
— Хороший из тебя собеседник, — ляпнула я, но потом сообразила, что сказала глупость. — С тобой я чувствую себя цельной. Как будто кто-то может подтвердить, что я настоящая.
— Хорошо.
— Ты рад, что я здесь?
— Да, мне нравится твоя компания, — ответил он. — И если у меня есть свободное место, я бы хотел разделить его с тобой. Не вижу причин поступать иначе.
— В смысле, тебе это подходит?
— Не «подходит». От тебя это звучит так, будто я просчитываю что-то. Я говорю, что это имеет смысл.
На диване он вдруг показался мне ближе, чем раньше, хотя он не шелохнулся.
— А если бы это перестало иметь смысл, ты бы пригласил меня к себе? — спросила я.
— Хочешь сказать, стал бы я делать что-то, что не имеет для меня смысла?
Я наклонилась, чтобы налить себе бокал, а ногой будто случайно коснулась его ноги.
— Давай, помогу, — сказал он и буквально навис надо мной, наливая.
Я ждала.