Следующим вечером я пересказала спор Джулиану. В перерывах между затяжками он кивал и угукал во всех нужных местах.

— Ты жил с кем-нибудь?

— Разумеется. В Оксфорде и когда только приехал в Лондон. Почти все мои соседи были нормальными. Один парень был полным психом. То был мой последний курс в университете. Он писал диссертацию по какой-то экзистенциальной проблеме. Было слышно, как он всю ночь бродил, что-то о ней бормоча. А ещё он никогда не ел твердую пищу — он всё совал в этот свой грёбаный огромный блендер. Жил на смузи. Мне кажется, он был первым в рейтинге своего года.

— Значит, своё жильё лучше?

— Значительно лучше.

Никто из нас не упомянул, что он уже не живет один. Мы допили вино, и он пошёл за другой бутылкой. У меня на джинсах между ног была дырка. Я потрогала её, но отдёрнула руку, услышав, что он возвращается.

— Какой была твоя последняя девушка? — спросила я.

Он покрутил свой бокал.

— Нормальной. Ее отправили обратно в Лондон.

— И как давно?

— Несколько месяцев как.

— Жалеешь?

— Вовсе нет. Я вообще не склонен оглядываться назад.

Мы пили вино и наслаждались молчанием друг друга. Его подушки, как я заметила, оказались прекрасны: пепельный вельвет, сатин цвета золота и слоновой кости. Я подняла одну из них и прижала к груди.

— Когда ты говорил, что хочешь стать учителем истории, — начала я, — ты просто пудрил мне мозги?

— Именно так. Я рад, что кто-то этим занимается, но со своей стороны я предпочитаю цепляться за слабую надежду когда-нибудь купить дом.

Он сказал о преподавании истории в первую нашу встречу, и я не была уверена, что он шутит. До сих пор не уверена. Я спросила:

— А если бы ты мог позволить себе дом независимо от того, чем занимаешься?

— Никогда не думал об этом, потому что если это и произойдёт, то точно не в этой жизни. Возможно, я бы остался в Оксфорде и больше занимался историей. Однако нет смысла зацикливаться на этом. Я с уважением отношусь к людям, которые следуют за своими мечтами, но сам предпочитаю стабильность.

Я задумалась, подразумевался ли в его комментарии какой-то смысл.

— Могло быть хуже, — сказала я. — У тебя могло бы не быть ни мечты, ни стабильности.

— Уточню, Ава: мы оба мертвы внутри, но, по крайней мере, я могу платить за аренду?

— Вроде того.

— Мы и правда новая belle époque.

— Засранцы-банкиры и нищеброды.

— Не все банкиры засранцы.

— Ага, только ты.

— Только я.

— Мне нравится разговаривать с тобой, — сказала я и тут же осознала, насколько это тупо. — Так я чувствую себя цельной, словно кто-то может подтвердить, что я настоящая.

— Хорошо.

— Тебе нравится, что я здесь?

— Да, — ответил он. — С тобой приятно быть рядом. И если у меня есть всё это пространство и мне нравится делить его с тобой, то нет причин не делать этого.

— То есть, тебя это устраивает.

— Не «устраивает». Звучит так, будто я совершил сделку. Я имею в виду, что в этом есть смысл.

Не сдвинувшись, он оказался ближе, чем мгновение назад.

— Если бы в этом больше не было смысла, ты бы перестал приглашать меня? — спросила я.

— Ты имеешь в виду, стал бы я делать что-то, что не имеет для меня смысла?

Я нагнулась, чтобы наполнить свой бокал. Наши ноги соприкоснулись.

— Дай-ка мне, — сказал он и наклонился ближе, наливая.

Я ждала.