Следующим вечером я рассказывала Джулиану о ссоре. Он кивал между затяжками сигаретой, и вставлял "понятно" во всех нужных местах.

— Ты когда-нибудь жил в квартире с соседями? — спросила я.

— Конечно, в Оксфорде, и когда только начинал, в Лондоне. Мне соседи попадались, в основном, ничего. Был один совсем шизанутый, в мой последний год в универе. Этот парень писал диплом по какой-то экзистенциальной дилемме. Ты бы слышала, как он целую ночь про нее бормочет, шагая из угла в угол. И он никогда не ел твердую пищу — пропускал все через дурацкий блендер. Жил на смузи. Я так думаю, он в тот год он на своем потоке стал первым.

— Получается, иметь свое жилье лучше?

— Определенно.

Ни один из нас не подчеркивал то, что Джулиан, на самом деле, теперь живет не один. Мы допили вино и он пошел за новой бутылкой. У меня на джинсах была дыра — разошелся внутренний шов вверху. Я потеребила ее, и отдернула руку, услышав, шаги Джулиана.

— А какой была твоя последняя девушка? — спросила я.

Он покрутил свой стакан.
— Нормальной. Она возвратилась в Лондон.

— Давно?

— Уже несколько месяцев.

— Не скучаешь?

— Нисколько. Нет. Не имею привычки оглядываться назад.

Мы с ним пили вино, наслаждаясь молчанием друг друга. Я рассматривала подушки у него на диване — классные, песочный вельвет, и сатин, золотистый и цвета слоновой кости. Я взяла одну в руки и прижала к груди.

— Помнишь, раньше ты говорил, что хочешь преподавать историю, — сказала я. — Ты, на самом деле, просто мне мозги пудрил?

— Точно. Пусть другие занимаются этим, я за них очень рад, ну, а сам не откажусь от ничем не примечательной перспективы владения домом.

О преподавании истории он говорил, когда мы встретились в первый раз, и я не была уверена, что он шутит. В этом я не была уверена и теперь.

— А что, если бы ты мог получить свой дом независимо от рода занятий? — спросила я.

— Я про это даже не думал, в наше время так не бывает. Может быть, остался бы в Оксфорде и больше занимался историей. Да не стоит об этом. Я со всем уважением отношусь к тем, кто следует за своей страстью. Но я сам предпочитаю стабильность.

Интересно, он на самом деле так думал?

— Могло быть и хуже, — заметила я. — Когда нет ни страсти, и ни стабильности.

— Внесу ясность, Эва, мы оба продаем душу. Только я, в итоге, хоть за жилье могу заплатить, согласна?

— Пожалуй.

— Мы — часть нового Золотого века.

— Голодранцы и тупые банкиры.

— Ну, не все банкиры тупые.

— Ага. Только ты.

— Значит, только я.

— Мне так нравится с тобой разговаривать, — сказала я. Прозвучало глупо. — Я увереннее себя чувствую, словно кто-то подтверждает, что я настоящая.

— Ну и хорошо.

— А ты рад, что я здесь?

— Да, — ответил он. — Ты компанейская. И раз уж у меня есть это место и мне нравится его с тобой разделять — почему бы нет?

— То есть, тебе это удобно?

— Не "удобно". Получается, я расчетливый. Я о том говорю, что в этом есть смысл.

Он теперь как будто оказался ближе ко мне, чем всего мгновение назад, хотя и не придвинулся.

— Если бы смысла вдруг не стало, ты меня бы не приглашал? — спросила я.

— Хочешь знать, стал бы я делать что-то, не имеющее для меня смысла?

Я потянулась вперед, наполнить стакан. Наши ноги соприкоснулись.

— Погоди, я сам, — сказал он, и склонился надо мной, наливая вино.

Я ждала.