На следующий вечер я рассказала о споре Джулиану. Затягиваясь сигаретой, он кивал и соглашался во всех нужных местах.

– У тебя когда-нибудь были соседи по квартире? – спросила я.
– Конечно. В Оксфорде, и потом, когда я начинал дела в Лондоне. Большинство из них были ничего. Кроме одного, тот был полный псих. В мой последний год в университете. Он писал диссертацию по каким-то вопросам бытия. Представь себе, он по ночам бродил туда-сюда по квартире и бубнил что-то про свою работу. И еще он никогда не ел нормальную еду: все пропускал через свой гребаный блендер. Жил на смузи. Думаю, он был лучшим в своем выпуске.
– То есть, жить в своей квартире все же лучше?
– Гораздо лучше.

Правда мы не акцентировали внимание на том, что он никогда не жил один. Вино кончилось, и он пошел еще за одной бутылкой. Я заметила небольшую дырку у себя на джинсах: лопнула нитка шагового шва. Я начала ковырять ее пальцем, но убрала руку, услышав, что он идет обратно.

Я полюбопытствовала:
– Какой была твоя последняя девушка?
Он покрутил в пальцах бокал.
– Она была вполне ничего. Уехала обратно в Лондон.
– Как давно это было?
– Несколько месяцев назад.
– Жалеешь?
– Нет, абсолютно. Предпочитаю не жалеть о прошлом.

Мы пили вино и наслаждались обоюдным молчанием. У него в доме были роскошные подушки: вельвет и сатин цвета слоновой кости, с золотистой отделкой. Я взяла одну подушку и обняла ее.

– То, что ты говорил мне раньше, что хотел быть учителем истории: это ты просто так сказал?
– Именно. Мне нравится наблюдать, как это делают другие люди, а я лучше буду вкладываться в туманную перспективу владения собственным домом.

В нашу первую встречу он говорил о преподавании истории, и я не был уверена, шутил ли он тогда. Я-то и сейчас была серьезна.

– А что, если бы у тебя был дом, чем бы ты ни занимался?
– Я никогда не думал об этом, потому что так обычно не бывает. Может, я остался бы в Оксфорде и внес свой вклад в историю. Теперь нет смысла зацикливаться на этом вопросе. Я очень уважаю людей, которые следуют за своими увлечениями, но сам предпочитаю стабильность.

Мне стало интересно, верит ли он сам в то, что только что сказал.

– Могло быть и хуже, – предположила я. – У тебя могло не быть ни увлечений, ни стабильности.
– Я хотел бы уточнить: то есть, я в обоих вариантах душевно опустошен, но в этом, по крайней мере, могу заплатить за аренду?
– В общем, да.
– Значит, у нас тут новая belle époque1.
– С козлами банкирами и неплательщиками.
– Не все банкиры – козлы.
– Да. Только ты.
– Только я.
– Мне нравится говорить с тобой, – сказала я и поняла, что это прозвучало довольно глупо. – Я чувствую себя настоящей, как будто есть подтверждение того, что я существую.
– Это хорошо.
– Тебе нравится, что я здесь?
– Да, – ответил он. – Ты – хорошая компания. У меня есть личное пространство, и мне нравится делить его с тобой. Нет ни одного аргумента против.
– То есть, тебя это устраивает.
– «Устраивает» – это не то. Звучит слишком расчетливо. Я хочу сказать, что в этом есть смысл.

Он сидел на диване не двигаясь, но мне показалось, что сейчас он был ближе, чем минуту назад.

– А если бы в этом не было смысла, ты бы пригласил меня в гости? – поинтересовалась я.
– Ты предполагаешь, что я буду делать что-то, что для меня не имеет смысла?

Я потянулась, чтобы наполнить свой бокал. Наши ноги соприкоснулись.

– Давай я, – предложил он и подвинулся ко мне, чтобы налить вина.

Я ждала.

1belle époque (фр.) – «прекрасная эпоха»