На следующий вечер я рассказала Джулиану о размолвке. Он затягивался сигаретой, кивал, а в нужных местах сочувственно хмыкал.

— Ты когда-нибудь жил с соседями? — спросила я.

— Разумеется. В Оксфорде и позже — когда перебрался в Лондон. По большей части — славные ребята. Правда, один был совершенный псих. Я тогда учился на выпускном курсе универа, а тот парень писал диссертацию на тему какой-то экзистенциальной мути. Проснешься ночью, и слышишь как он бродит по дому и что-то бормочет себе под нос. А еще он никогда не ел нормальной еды — просто смешивал все в таком чертовски огромном блендере. Так и жил на смузи. Кажется, выпустился в числе лучших на своем курсе.

— Выходит, одному жить спокойнее?

— Значительно.

Ни он, ни я не обмолвились о том, что жил он уже не один. Мы допили вино и он пошел открыть другую бутылку. Я заметила, что с внутренней стороны бедра шов на моих джинсах разошелся. Ковырнула дыру пальцем и отдернула руку, услышав как он возвращается.

Спросила:

— Какой была твоя последняя девушка?

Он слегка взболтал вино в бокале:

— Она была славной. Ей пришлось вернуться в Лондон.

— Давно?

— Пару месяцев.

— Скучаешь?

— Ничуть. Не имею привычки ностальгировать о прошлом.

Мы пили вино и наслаждались воцарившимся молчанием. Его диванные подушки были прекрасны — и мягкий вельвет, и сатин цвета золота и оттенков слоновой кости. Я взяла одну и прижала к груди.

— Ведь это сплошной треп, что ты хочешь преподавать историю? — спросила я.

— Так точно. Рад, что кто-то этим занимается. Что до меня — предпочитаю грезить о том, что когда-нибудь стану домовладельцем.

Он упомянул о преподавании истории в нашу первую встречу. Тогда я не поняла, шутил ли он или говорил всерьез. Впрочем, я и теперь не была в этом уверена.

— Ну а если бы ты мог купить дом и заниматься чем угодно?

— Никогда об этом не думал, потому что в этой жизни мне это точно не светит. Вероятно, остался бы в Оксфорде и продолжил бы изучать историю.

Что толку в рассуждениях? Мое почтение всем тем, кто идет за мечтой, я же выбираю стабильность.

На секунду мне показалось, что в его замечании пряталась издевка.

— Бывает хуже,— сказала я, — когда у тебя нет ни стремлений, ни стабильности.

— Позволь уточнить, Ава. Мы с тобой оба потерянное поколение, но мне, по крайней мере, есть чем платить за жилье?

— Вроде того.

— Вообще-то мы символ возрождения belle époque.(*)

— Говнюки банкиры да паразиты — вот мы кто.

— Не все банкиры говнюки.

— Не считая тебя.

— Не считая меня.

— Мне нравится разговаривать с тобой, — весьма глупо брякнула я. — Такое чувство, будто я — призрак, которого наконец кто-то увидел.

— Это хорошо.

— Не жалеешь, что пригласил меня?

— Нет, — ответил он. — С тобой весело. У меня полно места, я готов разделить его с тобой — так что это вполне резонно.

— Хочешь сказать, тебе это удобно?

— Не «удобно». Звучит как-то расчетливо. Просто не лишено смысла.

Он сидел на диване в прежней позе, но мне вдруг показалось, что он стал ближе.

— Ты больше не позвал бы меня к себе, если бы это утратило смысл?

— Хочешь узнать, способен ли я на что-то, с моей точки зрения, бессмысленное?

Я потянулась, чтобы наполнить бокал. Наши ноги соприкоснулись.

— Позволь мне, — придвинувшись, он склонился надо мной, наливая вино.

Я ждала.


(*) Прекрасная эпоха (фр.)