Следующим вечером я поведала о произошедшем Джулиану. Он курил и внимательно слушал, а между затяжками кивал и поддакивал в тех местах, где это было нужно.

– А у тебя когда-нибудь были соседи по квартире? – наконец спросила я.

– Конечно, еще в Оксфорде, да и когда только начинал в Лондоне. В основном неплохие ребята. Один был, правда, полных псих. Где-то на последнем курсе универа. Он писал диплом по какому-то там экзистенциальному кризису. Ночами было не уснуть: он всё бродил из угла в угол и постоянно бубнил об этой фигне. А еще он совсем не ел твердую пищу – всё перемалывал в своем долбаном блендере. Короче, сидел на одних смузи. По-моему, он был лучшим на курсе.

– Выходит, свое жилье иметь лучше?

– Значительно!

Никто из нас не стал упоминать о том, что на самом деле он никогда не жил один. Вино закончилось, и он вышел за следующей бутылкой. У меня были порваны джинсы на внутреннем шве чуть повыше бедра, и я стала ковырять дырку, но отдернула руку, услышав его шаги.

– А расскажи о своей последней подружке? – предложила я.

– Она была славной, – ответил он, повертев в руках бокал. – Ее отправили обратно в Лондон.

– Давно?

– Несколько месяцев назад.

– Жалеешь?

– Нет, совсем нет. Не люблю оглядываться назад.

Мы потягивали вино, с наслаждением отражаясь в молчании друг друга. Я бросила взгляд на красивые подушки на диване: вельветовую цвета речной гальки и сатиновые под золото и слоновую кость. Взяла одну и прижала к груди.

– Ты как-то говорил, что хочешь стать учителем истории, – прервала молчание я. – Просто прикалывался?

– Конечно. Я рад, что другие могут позволить себе этим заниматься, но лично я предпочитаю не терять призрачной надежды на собственное жилье.

Впервые он упомянул о желании преподавать историю в день нашего знакомства, но тогда я не поняла, шутит он или нет. Да и сейчас не понимаю.

– А если бы у тебя был дом вне зависимости от того, чем ты занимаешься? – спросила я.

– Никогда не задумывался об этом – так просто не бывает, – парировал он, а затем добавил: – Думаю, тогда я мог бы остаться в Оксфорде и посвящать больше времени истории. Но какой смысл об этом говорить? Я очень уважаю тех, кто занимается любимым делом, но лично я предпочитаю стабильность.

Интересно, пытался ли он вложить в свой ответ какой-то особый смысл?

– Но могло быть и хуже, – нашлась я, – у тебя же могло не быть ни любимого дела, ни стабильности.

– Если на чистоту, Ава, у нас ведь у обоих положение незавидное, но я хотя бы могу платить за квартиру.

– Ну, типа того…

– На самом деле мы новые представители belle époque.

– Засранцы-банкиры и бездельники.

– Не все банкиры засранцы.

– Конечно, не все, только ты.

– Только я.

– Мне нравится с тобой болтать, – сказала я и вдруг осознала, что это прозвучало довольно глупо. – Я ощущаю себя как-то цельно, что ли, как будто убеждаюсь в том, что я настоящая…

– Это хорошо.

– Тебе приятно, что я здесь?

– Да, с тобой комфортно. К тому же если у меня есть свободное место и я не прочь поделиться им с тобой, не вижу причин этого не делать.

– Хочешь сказать, что тебе так удобно?

– Я не сказал удобно, это звучит как-то чересчур расчетливо. Я о том, что это вполне разумно.

В этот момент он словно стал чуть ближе, хотя на самом деле не сдвинулся с места.

– А если бы это перестало быть для тебя разумным, ты бы меня не приглашал? – спросила я.

– Ты имеешь в виду, способен ли я на неразумные поступки?

Я потянулась, чтобы наполнить опустевший бокал, наши ноги соприкоснулись.

– Давай помогу, – он приблизился вплотную и стал наливать вино.

Я ждала.