Следующим вечером я поведала Джулиану об этой перепалке. Между затяжками сигареты он поддерживал разговор киванием и «агаканьем» в самые подходящие моменты.

— Ты когда-нибудь жил с кем-нибудь в одной квартире? — поинтересовалась я.


— Да, конечно. В Оксфорде, и когда я только начинал карьеру в Лондоне. Со многими соседями я вполне себе нормально уживался. Но был один парень, ну просто чокнутый. Жил я с ним, когда я заканчивал последний курс универа. Если бы ты только слышала, как он по ночам, расхаживая туда сюда по комнате, бормотал о своей диссертации по какой-то там экзистенциальной проблеме. А еще он никогда не ел ничего твердого — он всё перемешивал в смузи в этом огромном грёбаном блендере, и питался только ими. Думаю, что на своём потоке он был отличником.


— Значит, жить в своей квартире лучше?


— Определенно лучше.


И никто из нас не посчитал нужным акцентировать внимание на том, что мы больше так-то не живем в своих квартирах. Мы допили бутылку вина, и он пошел за другой. На внутреннем шве моих джинсов была дырка, которую я теребила, пока ждала моего соседа. Услышав его шаги, я резко отдернула руку.

— Расскажешь о бывшей?— спросила я.


Он повертел свой бокал.


— Она была ничего так. Её отправили обратно в Лондон.


— Как давно это было?


— Пару месяцев назад.


— Сожалеешь?


— Нет, совсем нет. Не люблю оглядываться назад.


Мы пили вино и наслаждались молчанием между нами. Я заметила, что у него были прекрасные подушки: вельвет из галечной ткани, сатин из золота и цвета слоновой кости. Одну из них я обхватила руками и прижала к груди.


— Ты мне говорил, что хотел стать учителем истории, — начала я, — ты что, просто морочил мне голову?


— Именно так. Я рад, что другие люди стремятся к чему-то такому, но лично для меня даже смутная перспектива владения домом выглядит предпочтительнее.


То же самое он говорил и об преподавании истории, когда мы впервые встретились, и я не была уверена, шутит ли он тогда. Не уверена и сейчас. Я задала ему еще один вопрос:


— Что если бы у тебя был дом вне зависимости от твоих поступков?


— Не думал никогда об этом, всё равно это не произойдет при наших жизнях. Пожалуй, я бы остался в Оксфорде и больше занимался изучением истории. Но какой смысл терзать себя мыслями об этом. Я безмерно уважаю людей, которые занимаются своим любимым делом, но для меня в приоритете стабильность.


Интересно, вкладывал ли он какой-то смысл в эти слова.


— Могло быть и хуже, — среагировала я. — Ты мог быть и без любимого дела, и без стабильности.


— Внесу ясность, Ава: внутри нас — пустота, но я всё же могу платить арендную плату?


— Вполне.


— Мы и правда новая belle époque*.


— Банкиры — засранцы и тунеядцы.


— Не все банкиры засранцы.


— Да, только ты.


— Только я.


— Нравится мне с тобой беседовать, — произнесла я, и, на самом деле, это прозвучало довольно нелепо. — Общаясь с тобой, я чувствую, что всё как будто бы хорошо, как будто бы кто-то может подтвердить, что я настоящая.

— Это хорошо.

— Ты не против, что я с тобой живу?

— Не против, — ответил он. — Ты хороший собеседник. И раз уж у меня есть место где пожить, и мне нравится делить его с тобой, не вижу причин не делать этого.

— Ты имеешь в виду, что тебе это выгодно.

— Не «выгодно». Ты так говоришь, как будто бы я только о деньгах думаю. Я только хотел сказать, что это имеет смысл.

Казалось, что он сидит ближе ко мне, чем минуту назад, хотя он не двигался.

— Если это перестанет иметь смысл, ты перестанешь меня приглашать? — спросила я.

— Ты имеешь в виду, стал бы я делать что-то, что не имело бы для меня смысла?

Я наклонилась, чтобы наполнить стакан. Наши ноги соприкоснулись.

— Вот, дай-ка мне, — сказал он и, застыв рядом, начал наполнять его.

Я ждала.

(*) прекрасная эпоха (фр.)
Прим. переводчика: так называемый период европейской истории между 1890 и 1914 годами.