Следующим вечером я рассказала Джулиану о споре. Он кивал и поддакивал в подходящих местах, время от времени затягиваясь сигаретой.
— У тебя когда-нибудь были соседи по квартире? — спросила я.
— Да, конечно, в Оксфорде и в Лондоне на первых порах. В большинстве своем — нормальные люди. Один только парень оказался полнейшим психом. Я тогда заканчивал последний курс университета. А он писал диссертацию по какой-то экзистенциальной проблеме. Расхаживал ночами по комнате и что-то бубнил о своей работе. А еще он никогда не ел твердой пищи — засовывал все в здоровенный блендер. Жил на одном смузи. Наверное, был самым успешным студентом у себя на курсе.
— Так значит иметь собственное жилье лучше?
— Значительно лучше.
Никто из нас не упомянул, что на самом деле он уже живет не один. Мы допили вино, и он пошел за другой бутылкой.
На внутреннем шве моих джинсов, возле бедра, обозначилась дырка. Я просунула в нее палец, но тут же отдернула руку, услышав, что он возвращается.
— Какой была твоя предыдущая девушка?
Он повертел в руке свой бокал.
— Нормальная. Ее отправили обратно в Лондон.
— Давно?
— Несколько месяцев назад.
— Жалеешь?
— Нет, абсолютно. Я не привык оглядываться назад.
Мы пили вино и наслаждались взаимным молчанием. Мое внимание привлекли изысканные диванные подушки: фактурный вельвет, сатин цвета золота и слоновой кости. Я взяла одну и прижала к груди.
— Ты говорил, что хочешь стать учителем истории, неужели это было просто вранье?
— Абсолютно. Рад за тех, кто работает в этой сфере, но со своей стороны предпочел бы держаться за туманную перспективу иметь собственное жилье.
Он упомянул о преподавании истории в нашу первую встречу, тогда я не поняла, шутка это или всерьез. И до сих пор не уверена.
— А что, если бы ты смог купить дом независимо от своей профессии?
— Никогда не задумывался об этом, потому что такой расклад в наши дни точно не предвидится. Возможно, я бы остался в Оксфорде и больше времени посвятил истории.
Но рассуждать об этом нет смысла. Я с уважением отношусь к людям, которые следуют за своей страстью, однако сам предпочитаю стабильность.
«Интересно, — подумалось мне, — он действительно верит в то, что говорит».
— Бывает и хуже, — заметила я. — Когда нет ни страсти, ни стабильности.
— Позволь, уточню, Эва, хочешь сказать: мы оба потеряли себя, но, я хотя бы могу оплатить аренду?
— Что-то типа того.
— Мы и в самом деле поколение новой Прекрасной эпохи.
— Паразиты и мерзавцы банкиры.
— Не все банкиры мерзавцы.
— Ага, ты — единственный.
— Единственный.
— Мне нравится общаться с тобой, — призналась я и тут же поняла, как глупо прозвучало мое признание. — Это общение придает мне уверенность, словно кто-то может подтвердить, что я настоящая.
— Хорошо.
— Ты рад, что я здесь?
— Да, — ответил он. — Ты отличная собеседница. Раз уж у меня есть свободное место, и мне приятно делить его с тобой, то нет причин этого не делать.
— Хочешь сказать, тебя это устраивает?
— Нет, «устраивает» звучит расчетливо. Я же подразумеваю, что в этом есть смысл.
Казалось, теперь он сидит на диване ближе ко мне, чем минуту назад, хотя никуда не двигался.
— А если бы смысл исчез, ты бы перестал меня приглашать? — спросила я.
— Имеешь в виду, стал бы я делать что-то, что не имеет для меня смысла?
Я наклонилась, чтобы подлить себе еще вина. Наши ноги соприкоснулись.
— Давай я налью, — предложил он и придвинулся совсем близко, наполняя бокал.
Я ждала.