Иан Страсфогель “Опералэнд”

Когда репетиция, наконец, закончилась, Эгон отвёл меня в сторону и сказал:

“Его игра небрежна, неумела. Пожалуй, я дам ему пару уроков.”

“Не вижу в этом смысла”

“Знаешь, я довольно неплохо разбираюсь в этом. Думаю, что сумею помочь ему во избежание прискорбных ошибок.”

“А неудачная игра на сцене, отсутствие утончённости? И что с этим поделаешь?”

“Я скорее думал, что это по твоей части, Эгон”

“Пожалуй, но у этого человека полное отсутствие музыкального слуха, он даже не попадает в такт музыки).”

“Ну-ну, полно, это лишь первая его репетиция. Дай ему шанс, и он покажет себя с лучшей стороны.”

“Ни за что в жизни. Никогда и ни за что.”

“Но, мой дорогой Эгон, где же твой здоровый оптимизм?”

“У меня его нет. Я коренной венец.”

Возможно, я не был в восторге от его весьма неуклюжего дирижирования, но мне, скорее, нравилось его скупое чувство юмора. Я повторил, что всё же следует дать бедняге этот шанс. Эгон был настроен скептически, и Полина, которая неустанно следила за нашей беседой, с жаром завела разговор о своём последнем путешествии в Брюссель, где её партнёром сцене был молодой высокий и прекрасный Хорхе Альворадо, мексиканец с голосом нежным, как неаполитанское солнце.

“Всё это прекрасно, Кара,” – сказал я, - “но это только наша первая репетиция.”

“Ещё одна такая и нас здесь не будет,” – отозвалась она.

“Уходишь? То есть отменяешь выступление, уходишь со сцены? Как же Ваши контракты?”

“Мы не подписывались на вечер самодеятельности. Глупо ожидать, что я буду репетировать до потери сознания лишь для того, чтобы ублажить какого-то продавца обуви”.

“Вообще-то, машин. Он продает машины.”

“Ещё хуже. Он содействует загрязнению окружающей среды,” – отозвался Эгон. “В опере ему не место.”

“Эгон, нам следует быть терпеливыми.”

“Почему же?”

“Во-первых, подписанные контракты. Кроме того, кажется, что ближе к концу репетиции, Ричард, будто, стал лучше играть.”

“Лучше не всегда означает хорошо”, - ответила Полина.

“Если Вы действительно так считаете, Вам следует поговорить с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.”

“Ах, этот идиот Дженнингс, он ничего не смыслит”.

Эгон был прав. Роджер Дженнингс был нанят директором Калгари Оперы, потому что он помог местной компании по хранению зерна получить прибыль. Совет попечителей, руководствуясь своей бесконечной мудростью, без сомнения, подумал, что он мог бы сделать то же самое и для оперы. Вскоре они избавились от этой идеи и застряли на месте с бездарным управленцем.

“Я не хочу поднимать этот вопрос с Дженнингсом”, - сказал Эгон. “Он подсунет нам кого-то и похуже”.

“Увы, для нас это реальная возможность”.

“И что же нам делать?” - спросила Полина.

“Как насчет такого: следующие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, который не требует участия тенора, в то время как я проведу с Ричардом несколько интенсивных частных занятий? Кто знает, быть может, произойдёт настоящее чудо?”

“А может, и нет,” - сказала Полина.

От перспективы частных уроков с Ричардом мне стало не по себе. Как, черт возьми, я собирался превратить этого неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в жалкое подобие молодого любовника Пуччини?

Ричард сопротивлялся всем моим указаниям, не потому, что он был высокомерным или беспощадным, а потому, что он был совершенно неподготовленным. Он брал только уроки пения и музыки, но не актерского мастерства, не сценического движения. А актерское мастерство, каким бы легким оно ни казалось непосвященному, – это сложная, эфемерная дисциплина. Этим нельзя овладеть в одночасье. Я пытался убедить Ричарда, что актерская игра – это, по сути своей, реакция, что всё, что актеру в действительности нужно сделать - это раствориться в образе и, естественно, оставаться в нём, но это было выше его сил. Он продолжал возвращаться к позированию и позерству. Я жаждал, – до боли, – краткого мгновения достоверного, реалистичного поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.

В моем болоте уныния действительно мелькнуло несколько слабых лучей света. Ричард довольно хорошо воспринял практические советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям, пока они оставались подальше от таких нематериальных вещей, как “заслуживающее доверия, реалистичное поведение”.

Я уговорил его перестать петь за кулисами. Он научился поворачиваться так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнеру, одновременно обращаясь к публике. Он даже отказался от этих ошеломляющих вспышек роботизированной активности.

После трех дней напряженной работы он казался немного чуть менее грубым и неуместным. Был ли он пылким молодым любовником? Был ли он столь убедительным Пинкертоном? Отнюдь, нет.