Иан Страсфогель, ‘Оперленд’

Когда репетиция наконец подошла к концу, Эгон отвел меня в сторонку и прошипел:
– Этот тенор просто невообразимо ужасен!
– Он просто зелен, не обучен. Я преподам ему несколько частных уроков.
– Это не поможет.
– Знаете, я достаточно умен. Полагаю, что я смогу помочь ему избавиться от излишних пассажей.
– И от пропущенных вступлений, и от недостатка изящества? Что вы можете сделать с этим?
– Я предполагал, что это уже по вашей части, Эгон.
– Na ja, но этот человек настолько немузыкален, что даже не может удержать темп!

Как и Эгон, но я предпочел умолчать об этом…

– Ну, будет вам, это же его первая репетиция. Дайте ему шанс, он научится!
– И миллиона лет не хватит, и даже вечности!
– Lieber Egon, куда же подевался ваш прирожденный оптимизм?
– Я никогда не был оптимистом. Я из Вены.
Возможно, мне было не по вкусу его неуклюжее дирижирование, но надо признать, его ледяное чувство юмора меня занимало. Я все повторял, что мы обязаны дать бедолаге шанс. Эгон был настроен скептически, и Полина, которая крутилась рядом весь вечер и ловила каждое наше слово, начала петь дифирамбы своему последнему выступлению с Мадам Баттерфляй в Брюсселе, где ей посчастливилось солировать в паре с обворожительным молодым мексиканцем, Хорхе Альборадо, два метра ростом, еще нет тридцати, с голосом, прекрасным как Неаполитанское солнце.

– Это все замечательно, cara. – заметил я. – Но это только первая репетиция!
– Еще одна такая «репетиция», и мы уходим! – ответила она раздраженно.
– «Уходим», значит, отменяем шоу? А что насчет ваших контрактов?
– Мы не давали согласие на участие в вечере самодеятельности! Вы не можете ожидать от меня, что я буду изводить себя репетициями до смерти, дабы развлечь какого-то продавца туфель!
– Автомобилей, вообще-то. Он продает автомобили.
– Это даже хуже. Он загрязняет атмосферу! – возмутился Эгон. – Ему не место в опере.
– Эгон, нам правда стоит набраться немного терпения.
– Warum?
– Хотя бы потому, что контракт уже подписан. Кроме того, к концу репетиции у Ричарда стало уже немного лучше получаться.
– Лучше - еще не значит хорошо, - огрызнулась Полина.
– Ладно, если вам действительно все это кажется безнадежным, лучше поговорить с менеджментом сейчас, пока еще есть время найти замену.
– Ach, этот идиот Дженнингс, он ничего в этом не смыслит. – Тут Эгон был прав. Роджера Дженнингса назначили директором Калгари Опера, потому что он помог местному поставщику зерна значительно увеличить прибыль. Совет поручителей, в своей бесконечной мудрости, почему-то вообразили, что он сможет сделать то же самое и для оперы. Но их ожиданиям не суждено было сбыться, и коллективу пришлось довольствоваться довольно посредственным руководителем.
– Я боюсь, что если мы предоставим это на откуп Дженнингсу, – сказал Эгон. - Он приведет к нам еще большую бездарность…
– Увы, такая вероятность существует.
– Но что же нам делать? - встревоженно спросила Полина.
– Предлагаю такой план действий. В последующие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте, в котором тенор вообще не прописан, тем временем я лично буду усиленно заниматься с Ричардом. Кто знает? Может, произойдет чудо.
– А может и нет, - хмыкнула Полина.

Перспектива занятий один на один с Ричардом наполнила меня страхом. Каким образом я собирался превратить бубнящего мужчину среднего возраста во что-то, хотя бы отдаленно напоминающее молодого любовника Пуччини?
Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу, и отнюдь не потому что был самонадеян или строптив, а потому что он был совершенно не обучен. Ранее он брал только уроки пения и музыки, никакого актерского мастерства или сценического движения. А актерское мастерство, каким бы простым оно не казалось непосвященному, - сложная тонкая материя. Его невозможно освоить за одну ночь.
Я пытался убедить Ричарда, что актерство - есть суть реакция, что все, что действительно необходимо делать актеру - раствориться в заданной ситуации и реагировать на нее естественно, но это, казалось, было выше его понимания. Он продолжал позировать и кривляться. Я так стремился, так страстно желал добиться от него хоть короткой вспышки убедительного живого поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.
В этой пучине отчаяния порой были различимы слабые вспышки света. Практические советы давались Ричарду хорошо. Он мог следовать простым и четким инструкциям, покуда я снова не касался «достоверной, живой манеры игры». Мне удалось искоренить его привычку петь в кулисы. Он научился поворачиваться так, что казалось будто он обращается к партнеру, и в то же время направлять звук на публику. Ему даже удалось оставить в стороне эти дикие вспышки двигательной активности, напоминавшие куклу-робота.
После трех дней напряженной работы, казалось, он стал смотреться чуть менее грубо и неуместно. Но был ли он страстным молодым любовником? Был ли убедительным Пинкертоном? Отнюдь.