«Мир оперы»
Когда репетиция наконец-то доползла до конца, Эгон отвёл меня в сторону и произнёс:
– Этот тенор совершенно невыносим!
– Он ещё зелёный и неподготовленный. Я проведу с ним несколько индивидуальных занятий.
– Это не поможет.
– Знаете, я довольно способный. Думаю, мне удастся сгладить самые ужасные его перегибы.
– А запоздалые вступления? Отсутствие утончённости? Что можете Вы с этим сделать?
– Мне казалось, что это больше по вашей части, Эгон.
– Na ja [1], но этот человек настолько немузыкален, что даже темп держать не умеет.
Как и сам Эгон, но я, благоразумно, не стал на это указывать.
– Да ладно Вам, это всего лишь первая репетиция. Дайте ему шанс, и у него будет получаться лучше.
– У него и за миллион лет не получится, и за целую вечность.
– Lieber[2] Эгон, где же Ваш врождённый оптимизм?
– Его во мне нет – я родом из Вены.
Может мне и не нравилось, как нескладно Эгон дирижировал, но вот его леденящее чувство юмора меня забавляло. Я повторил, что нам и правда стоит дать бедолаге проявить себя. Настрой Эгона, казалось, был скептичным, и тогда Полина, ловившая каждое наше слово, начала петь дифирамбы своей последней постановке «Баттерфляй» в Брюсселе: её партнером был прекрасный молодой мексиканец, Хорхе Альворадо, ростом выше 180 сантиметров, ему ещё не исполнилось 30, а голос его бы подобен тёплому неаполитанскому солнцу.
– Сara[3], это всё просто замечательно, – ответил я, – но ведь это была только первая наша репетиция.
– Ещё одна такая же, и мы уходим, – предупредила она.
– То есть отменяете своё участие и покидаете постановку? А как же ваши контракты?
– Мы на любительский капустник не подписывались. Не думайте, что я буду репетировать до посинения, только для потакания какому-то там продавцу обуви.
– Машин, если точнее. Он продаёт машины.
– Ещё хуже. Он способствует этим загрязнению атмосферы, – вставил Эгон. – Ему совершенно не место в опере.
– Эгон, нам действительно придется быть терпеливыми.
– Warum?[4]
– Как минимум из-за подписанных контрактов. Кроме того, кажется, под конец репетиции у Ричарда стало получаться лучше.
– «Лучше» не всегда значит «хорошо», – возразила Полина.
– Если Вы и правда такого мнения, то Вам следует обсудить это с руководством, пока у нас ещё есть время найти замену.
– Ach, этот идиот Дженнингс, он ничего не понимает.
Cлова Эгона не были лишены правды. Роджера Дженнингса наняли на должность директора оперы «Калгари», потому что он помог получить прибыль местному зернохранилищу. Члены попечительского совета, несомненно, в порыве своей безграничной мудрости, подумали, что он сможет провернуть то же самое и для оперы. Но вскоре их иллюзии развеялись, и им пришлось мириться с посредственным менеджером.
– Я беспокоен, что мы поднимем этот вопрос в Дженнингсом, и он найдёт нам кого-то ещё хуже, – сказал Эгон.
– Увы, такое и правда возможно.
– И что же нам в итоге делать? – спросила Полина.
– Как насчёт этого: в ближайшие дни мы сосредоточимся на втором акте, для которых тенор не нужен, а я в это время дам Ричарду несколько усиленных индивидуальных тренировок. Кто знает, может быть произойдет чудо?
– Или не произойдёт, – отрезала Полина.
Перспектива частных занятий с Ричардом внушала мне ужас. Как, ради всего святого, я собирался превратить неуклюжего человека средних лет хотя бы в бледное подобие молодого любовника из-под пера Пучини?
Ричард сопротивлялся каждой секунде обучения, но не потому, что он был заносчивым или вредным, а потому, что он был абсолютно неопытным. Он обучался только пению и музыке, никаких уроков актерского мастерства или умения держать себя на сцене. А актерское мастерство, каким бы лёгким оно не казалось со стороны, это сложная и эфемерная дисциплина, её невозможно освоить за одну ночь. Я пытался втолковать Ричарду, что игра на сцене, по сути своей, заключается в реакции, и задача актёров, на самом деле, раствориться в заданной роли и вести себя соответствующим образом, но это ускользало от его понимания. Он раз за разом скатывался к манерности и позированию. Я желал, вожделел увидеть хотя бы проблеск правдоподобного, естественного поведения. Напрасно, увы, совершенно напрасно.
Но и в пучину моего отчаянья проникало несколько слабых лучиков надежды. Ричард довольно хорошо воспринимал конструктивные советы, мог следовать чётким и простым инструкциям, до тех пор, пока они не уходили в такие эфемерные понятия, как «убедительное и правдоподобное поведение». Я смог убедить его перестать петь куда-то за кулисы. Он научился вставать под таким углом, чтобы визуально обращаться к партнеру по сцене, в то же время играя на зрителя. Он даже оставил свои, сбивающие с толку, припадки роботоподобных движений.
Через три дня упорной работы он смотрелся уже немного менее необтесанным и неуместным. Был ли он пылким молодым любовником? Убедительным Пинкертоном? Едва ли.

[1] Na ja (нем.) – ну да
[2] Lieber (нем.) - дорогой
[3] Сara (ит.) – дорогая
[4] Warum (нем.) - почему