Когда репетиция наконец закончилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал:

– Этот тенор никуда не годится.

– Он еще не готов. Я его поднатаскаю.

– Бесполезно.

– Я справлюсь. Уверен, у нас получится сгладить неровности.

– Пропущенные вступления и отсутствие таланта тоже? Что на это скажешь?

– Вообще-то я думал, это была твоя партия.

– Да он даже в ритм не попадает! У него вообще нет слуха.

Эгон тоже не попадает, но я решил промолчать.

– Да ладно, это всего-навсего первая репетиция. Дай ему шанс. Он исправится.

– Никогда такого не было, и вот опять.

– Либер Эгон, куда пропал твой природный оптимизм?

– Его и не было. Я из Вены.

Может, мне и не нравилось его неуклюжее дирижирование, но юмор у него был что надо. Я настойчиво просил Эгона дать бедному тенору шанс, но он лишь скептически покосился на меня. Полина, ловившая каждое наше слово, ударилась в лирику о том, как в последний раз в Брюсселе на сцене «Баттерфляй» она выступала с Хорхе Альворадо – молодым мексиканцем под метр восемьдесят с приятным, словно неаполитанское солнце, голосом.

– Это все прекрасно, – сказал я. – Но это только первая репетиция.

– Еще одна, и уходим, – резюмировала она.

– Уходим? В смысле насовсем? А как же контракт?

– Мы на такое не подписывались. Не ждите, что я буду репетировать до смерти, лишь бы угодить какому-то продавцу обуви.

– Вообще-то, авто. Он продает авто.

– Еще хуже. Только атмосферу загрязняет, – сказал Эгон. – Ему не место в опере.

– Эгон, давай наберемся терпения.

– Варум?

– Начнем с того, что есть договорные обязательства. Да и к концу стало получше.

– Получше не всегда значит хорошо, – заметила Полина.

– Пока не поздно, может, лучше поговорить с руководством, раз на то пошло?

– Этот идиот Дженнингс ничего не понимает.

Эгон был прав. Роджер Дженнингс получил должность директора оперы Калгари только потому, что принес прибыль местному зернохранилищу. Совет почему-то решил, что то же самое ему удастся провернуть и с оперой. Совсем скоро они поняли, что совершили дичайшую глупость, но пришлось мириться с этим.

– Боюсь, без Дженнингса нам не обойтись, – заключил Эгон. – Он все только усугубит.

– Увы, не вижу другого выхода.

– Так что же нам делать? – спросила Полина.

– Как вам такой вариант? Следующие несколько дней мы сосредоточимся на втором акте: там тенор не нужен. А мы с Ричардом в это время позанимаемся. Кто знает, может, случится чудо.

– Или нет, – сказала Полина.

Я с ужасом ожидал перспективу индивидуальных занятий с Ричардом: как, черт возьми, я собирался превратить неуклюжего мужчину средних лет хотя бы в слабое подобие молодого любовника?

Ричард сопротивлялся на каждом шагу: не потому, что он был высокомерным или вредным – просто он был совершенно не подготовлен. Он брал уроки пения и музыки – но не актерского мастерства или сцендвижения. А актерское мастерство (каким бы легким оно ни казалось непосвященному) – сложная эфемерная дисциплина, которую не освоишь за ночь. Я пытался убедить Ричарда, что актерское мастерство – это, по сути, реакция, и все, что на самом деле нужно сделать актеру, – это раствориться в ситуации и естественно реагировать на нее. Едва ли это было ему по силам. Как я ни бился над ним, он корчил из себя невесть что, что даже отдаленно не было похоже на что-то естественное. Все напрасно.

Свет в конце тоннеля все же был: Ричард неплохо следовал практическим советам. Он воспринимал только четкие и простые инструкции, а не размытое «играй реалистичнее» или «зритель должен тебе поверить». Работа с ним определенно принесла свои плоды: теперь он не отворачивался спиной к публике, а научился обращаться к партнеру, стоя лицом к залу. Он даже перестал жестикулировать, как робот, а это, конечно, сбивало с толку.

После трех дней напряженной работы его игра казалась не такой сырой и неуклюжей. Но стал ли он страстным молодым любовником? Убедителен ли он как Пинкертон? Отнюдь.