Ian Strasfogel ‘Operaland’

Когда репетиция, наконец, отгремела, Эгон отвёл меня в сторону и заворчал: «Этот тенор просто невыносим!».

- Неотёсанный и необученный. Я проведу с ним пару занятий.

- Пустая трата времени.

- Ты же знаешь, я парень способный. Думаю, у меня получится снять с него лишнюю стружку.

- А его неумение появляться на публике и отсутствие вкуса? С этим что будешь делать?

- А я думал, это по твоей части, Эгон.

- Na ja , но этому человеку медведь наступил на ухо, он даже в ритм не попадает.

«Как и Эгон», - подумал я, но промолчал.

- Да ладно тебе, ладно, это всего лишь первая репетиция. Дай ему шанс; он исправится.

- Не хватит ни миллиона лет, ни вечности.

- Lieber Эгон, где твой врожденный оптимизм?

- У меня его нет. Я родом из Вены.

Может мне и не нравились неумелые движения рук дирижёра-Эгона, но довольно нравилось его своеобразное чувство юмора. Я ещё раз повторил, что нам необходимо дать бедному человеку шанс. Тут я встретил неодобрительный взгляд Эгона, а Полина, которая ловила каждое наше слово, пустилась в лирическое отступление о своей последней роли-Баттерфляй, сыгранной в Брюсселе, где её партнёром был красивый молодой мексиканец Джордж Альворадо с ростом 1 м. 80 см., возрастом до тридцати лет и голосом, теплым как Неополитанское солнце.

- Это все хорошо и прекрасно, cara - сказал я, - Но это наша первая репетиция.

- Ещё одна такая же, и мы все уйдём - отрезала Полина.

- Уйдете не попрощавшись, оставите шоу. Как же ваши контракты?

- Мы не подписывались на конкурс самодеятельности. Представить не могла, что мне придется репетировать до седьмого пота из-за какого-то там продавца обуви.

-Автомобилей, на минуточку. Он продаёт авто.

- Это ещё хуже, он загрязняет атмосферу. Ясно, как пить дать, ему нет места в опере.

-Эгон, нам нужно успокоиться.

-Warum ?

- Первая причина – подписанные контракты, ну и потом, мне кажется, у Ричарда к концу репетиции стало лучше получаться.

- Лучше - не значит хорошо - вмешалась Полина.

- Если и правда так думаешь, то тебе нужно срочно поговорить с директором, ещё есть время найти замену.

- Ach , этот идиот Дженнингс, ни черта не понимает, - буркнул Эгон.

Роджер Дженнингс был назначен директором «Сальгари Опера», потому, что помогал получать прибыль компании по производству зернохранилищ. Попечительский совет с их безграничной мудростью подумал, что он мог также помочь и оперному театру. Но вскоре они разуверились в этом и доверили Дженнингсу обычное руководство.

- Мне этот разговор с Дженнингсом совсем не нравится - сказал Эгон. - Он нам ещё кого хуже найдёт.

- К сожалению, это вполне возможно.

- Ну, и что же нам делать? - спросила Полина.

- А как вам такой вариант? Следующие несколько дней мы поработаем над вторым актом, где тенор не участвует, а в это время я позанимаюсь с Ричардом. Чем черт не шутит, может произойдёт чудо.

- Или не произойдёт - хмыкнула Полина.



Предстоящие занятия с Ричардом приводили меня в ужас. Как мне умудриться превратить неуклюжего человека средних лет в слабое подобие молодого любовника из оперы Пуччини?

Каждый шаг на пути к познанию давался Ричарду с большим трудом, но не потому, что он был самоуверенным или делал всё наперекор, а потому, что он был совершенно необученным. Он усвоил только пение и музыкальные уроки, но не мог освоить актёрское мастерство и правила поведения на сцене. А актёрское мастерство, ерунда, как может показаться не посвящённым, на деле является сложной и неуловимой дисциплиной. Освоить её в одночасье невозможно. Я старался убедить Ричарда, что актёрское мастерство основано на перевоплощении, что каждому актёру приходится забывать о себе и меняться в предлагаемых обстоятельствах, но всё было бестолку. Ричард топтался на месте. Я старался изо всех сил, чтобы увидеть хоть проблеск правдоподобного, естественного поведения. Увы, напрасно.

В пучине моего отчаяния появился островок света. Ричард довольно хорошо усвоил мои советы. Он мог следовать четким и простым инструкциям пока они не приводили его к таким эфемерным вещам как «естественное, правдоподобное поведение». Я запретил ему петь за кулисами. Он научился контролировать себя так, что казалось, он обращался к своему партнеру, когда выступал для публики. Его движения даже перестали напоминать движения робота.

После трёх дней каторжной работы он казался мне менее неотесанным и неуклюжим. Был ли он пылким молодым любовником? Был ли он настоящим Пинкертоном. Нет.