Иан Страсфогель, «Операленд»


Когда репетиция наконец закончилась, Эгон отвел меня в сторону и сказал: — Такой тенор меня абсолютно не устраивает.


— Он еще зеленый, неопытный. Я лично проведу с ним пару уроков.


— Это не поможет.


— Я весьма умен, знаешь ли. Думаю, мне удастся помочь ему не впадать в крайности.


— А то, что он пропускает вступления, что в нем нет глубины? Как ты с этим поступишь?


— Мне казалось, что это, скорее, по твоей части, Эгон.


— Да, но он настолько лишен музыкальных способностей, что даже не может держать темп. Эгон тоже, но я решил не говорить этого вслух.


— Ну же, это только первая репетиция. Дай ему шанс; он исправится.


— Никогда в жизни.


— Мой дорогой Эгон, куда же подевался твой природный оптимизм?


— У меня его нет. Я из Вены. Я не был в восторге от его неумелого руководства, но мне нравилось его странное чувство юмора. Я еще раз повторил, что мы должны дать этому бедняге шанс. Эгон скептически посмотрел на меня, а Полина, в попытках уловить каждое наше слово, начала почти стихами говорить нам о своем последнем ЗНАКОМСТВЕ в Брюсселе; ее сопровождал великолепный молодой мексиканец Хорхе Альворадо: высокий, чуть меньше тридцати, с голосом, теплым, как неаполитанское солнце. — Всё это, конечно, хорошо, — произнес я. — Но это была только первая репетиция.


— Если и следующая будет такой же, мы уйдем, — заявила Полина.


— Уйдете, значит? То есть, всё отменяем, и вы покидаете шоу? А ваши контракты?


— На вечер любителей мы не подписывались. Я не собираюсь репетировать до седьмого пота, только чтобы посмеяться над каким-то продавцом обуви.


— Вообще-то, он продает автомобили.


— Еще лучше. Атмосфера ему за это спасибо не скажет, — сказал Эгон. — В опере ему делать нечего.


— Нам стоит быть немного терпеливее, Эгон.


— Почему это?


— Контракты уже подписаны. К тому же, под конец репетиции у Ричарда, похоже, стало лучше получаться.


— Лучше не значит хорошо, — отрезала Полина.


— Раз так, то поговорите с руководством сейчас, пока еще есть время найти замену.


— Боже, этот идиот Дженнингс ничего не понимает. Эгон прав. Роджера Дженнингса назначили директором Калгарийского оперного театра только потому, что он помог заработать местной зерновой компании. Совет попечителей в своей безграничной мудрости, конечно, думал, что таким образом сумеет отплатить опере. Но вскоре они в этом разуверились и осознали, что им достался посредственный руководитель. – Не хотелось бы обсуждать это с Дженнингсом, — сказал Эгон. — Он найдет нам кого-то еще хуже.


— Увы, может быть и такое.


— И что нам делать? — спросила Полина.


— А вот что: в следующие несколько дней сосредоточимся на втором акте, где нет тенора, а в это время я буду активно репетировать с Ричардом. Кто знает, может, случится чудо.


— А может, и нет, — проговорила Полина.


Перспектива личных занятий с Ричардом наполняла меня ужасом. Как, черт возьми, я собирался превратить взрослого неуклюжего мужчину в некое подобие молодого любовника Пуччини?


Ричард всё время протестовал, но не из-за высокомерия или непреклонности, а по причине своей неопытности. Он обучался только пению и музыке, но никогда раньше не занимался актерским мастерством и сценическим движением. А актерское мастерство — это сложная, эфемерная дисциплина, какой бы легкой она ни казалась непосвященным. За одну ночь ее освоить невозможно. Я пытался убедить Ричарда, что актерское мастерство — это, по сути, реакция; и всё, что нужно делать актеру — погружаться в определенное состояние и соответствующе реагировать, но ему это было не по силам. Ричард продолжал позировать и притворяться. Я мучительно желал получить хоть одно мгновение убедительного, правдоподобного поведения. Увы, совершенно напрасно.


Но в пучине моего отчаяния промелькнули едва заметные проблески надежды. Ричард буквально впитывал практические советы. Он с легкостью следовал простым, четким указаниям, если они не имели ничего общего с такими расплывчатыми требованиями, как «убедительное, правдоподобное поведение». Я заставил его петь, повернувшись лицом к залу. Он научился смотреть так, чтобы казалось, что он обращается к своему партнеру, выступая при этом на публику. Он даже перестал перегибать палку на сцене.


После трех дней напряженной работы он казался уже не таким бесполезным и неопытным. Походил ли он на молодого страстного любовника? Был ли он убедительным в роли Пинкертона? Отнюдь.