Иан Страсфогель
 
Витая в опере
 
Когда репетиция худо-бедно, неверными шажками, но доковыляла до конца, Эгон отозвал меня в сторону и сказал:
— Тенор у нас ужасающе безнадёжный.
 
— Он неотёсанный. Необученный. Я преподам ему парочку частных уроков.
 
— Вряд ли поможет.
 
— Я, знаете ли, кое-что смыслю — и, думается мне, самые вопиющие из его выкрутасов хоть как-нибудь сглажу.
 
— Он вовремя не вступает. Утончённости в нём ни на грош. С этими бедами вы как справитесь?
 
— Кажется, Эгон, тут уже ваш выход.
 
— Na ja (1), но он настолько немузыкален — даже с темпа сбивается.
 
С темпом Эгон и сам не слишком-то ладил, но я предпочёл о том не заикаться.
 
— Ну-ну, репетируем-то впервые. Дайте ему шанс — и он что-то да наверстает.
 
— Как же! Ни за миллион лет, ни даже за целую вечность.
 
— Lieber Egon (2)! Вы, немец, не верите в лучшее?

— Поверишь тут, как же. Я родился-то — в Вене
 
Дирижировал Эгон неуклюже, и мне такое не нравилось, зато шутил до того едко, что рядом с ним молоко само бы скисало, — и весьма грел мне душу. Я повторил: пусть бедолага попытает счастья; а мы позволим: обязаны же. Эгон глянул недоверчиво, а Полина — до того она ловила каждое наше слово — начала соловьём разливаться: мол, в предыдущий раз выступила в «Мадам Баттерфляй» — и тогда, в Брюсселе, пела в паре с Хорхе Альворадо: о, какой мексиканец, роскошный и молодой, высокий — шестифутовый!.. И на четвёртый десяток не перевалил, а голос у него согревал, точно неаполитанское солнышко.
 
— Всё это, cara (3), как нельзя лучше. Но мы только первый раз репетируем.
 
— Ещё одна подобная репетиция — мы и вовсе уедем, — отозвалась Полина.
 
— Уедете — и так откажетесь выступать? Как же ваши контракты?
 
— А на любительский вечер мы не подписывались. Я не ожидала, что мне придётся зарепетироваться насмерть, лишь бы только потрафить какому-то там торговцу ботинками.
 
— На самом-то деле, машинками. Продаёт он автомобили.
 
— Час от часу не легче. Он же загрязняет воздух, — подхватил Эгон. — В опере ему вовсе не место.
 
— Эгон, нам и правда придётся терпение выказать.
 
— Warum? (4)
 
— Во-первых, контракты подписаны. А кроме того, у Ричарда, кажется, к концу репетиции и впрямь стало получаться чуть лучше.
 
— «Чуть лучше» не всегда значит «хорошо», — ответила Полина.
 
— Если вы так и правда считаете, тогда вам бы прямо сейчас побеседовать с руководством — чтобы вам замену подыскали, пока времени хватает.
 
— Дженкинс, — выдохнул Эгон, — недоумок, ничего-то не смыслит, — о, тут он попал в точку. Роджеру Дженкинсу предложили стать директором оперы в Калгари, потому что некогда он помог местному зерновому элеватору получить хоть какую-то прибыль. И совет попечителей оперы (беспредельно мудрых, как тут усомнишься!) решил: Дженкинс — и с оперой совладает. Скоро они в наитии разуверились — и остались с руководителем, звёзд с неба не хватающим. — С Дженкинсом я о замене и заговаривать боюсь. Он же кого-нибудь даже хуже найдёт.
 
— Увы, с него вполне станется.
 
— И что же нам делать? — спросила Полина.
 
— А если так? Ещё несколько дней посвятим-ка второму акту: там тенор не появляется. А я в это время Ричарда сам натаскаю. Кто знает? Вдруг да чудо свершится.
 
— А вдруг и нет, — возразила Полина.
 
Передо мной замаячили личные занятия с Ричардом — и я весь ужаснулся. Как, ради всего святого, я собрался хоть сколь-нибудь уподобить юному любовнику из оперы Пуччини — взрослого, средних лет, неумеху?
 
К цели мы шли, но Ричард сопротивлялся мне на каждом шагу — и разве потому, что оказался строптивым или зловредным? Нет, ему просто опыта недоставало. О да, уроки он некогда брал, но лишь по пению и по музыке — а актёрскому мастерству и сценическому движению не учился. А ведь актёрское мастерство, хоть непосвящённым и кажется, что оно легче лёгкого, — дисциплина-то многосоставная… и вдобавок неуловимая. Её за вечер никак не освоишь. Я пытался Ричарда убедить: играя, актёр в основном отзывается, и только ему и приходится делать, что в предлагаемых обстоятельствах отрешаться от себя самого и просто на них отвечать… но такое оказалось превыше его разумения. И Ричард вновь и вновь воздвигался над сценой и принимался шествовать и помавать руками. Я томился, страдал: хоть бы он повёл себя достоверно и жизнеподобно! Всего на миг… Но тщетно, увы! Мечтал я вовсе бесплодно.
 
Меня затягивала трясина, но тусклые лучики света мимолётно поблёскивали и в ней. Практические советы Ричард воспринимал хорошо. И следовал ясным, простым указаниям — хотя лишь до тех пор, пока они не подступали вплотную к таким горним высям, как «ведите уже себя достоверно и как в жизни». Но вот и первый успех: Ричард прекратил направлять голос в кулисы — научился вставать под таким углом, чтобы казалось, будто обращается он к партнёрше или партнёру, а сам в это время поворачивался к публике. И даже перестал срываться с места и внезапно — о, такое сбивало с толку! — двигаться вовсе механически.
 
Три дня мы не покладали рук — и вот он несколько пообтесался, уже и выглядел чуть-чуть, да уместней. Но сделался ли пылким юным влюблённым? Кто бы поверил: да, мол, Пинкертон как он есть? До цели-то было как до Луны.

Примечания
(1) Na ja — допустим (нем.).
(2) Lieber Egon — милый Эгон (нем.).
(3) Cara — дорогая (итал.).
(4) Warum? — Почему? (нем.).